Он проснулся на скамейке.
Июль. Жарко. На коленях – растаявшее мороженое.
Рядом – Мария. Настоящая. Живая. Семилетняя. Смотрит на него.
– Пап, ты опять заснул!
Он вытер глаза. Мир был прежним. Но в нём не было «Лестницы №4». Не было исчезновений. Не было тени. Всё исчезло вместе с выбором.
Он посмотрел на неё и сказал:
– Знаешь что? Завтра никуда не пойду. Просто будем вместе.
Она улыбнулась.
И впервые за много лет он почувствовал, что сделал всё правильно.
Петроградка жила своей жизнью. Вроде бы – обычной. Но в некоторых квартирах время от времени застывали часы. Зеркала тускнели без причины. И порой, где-то между 2:17 и 2:23 ночи, в старых подъездах можно было услышать звук фортепиано. Тихий, упрямый, как будто кто-то всё ещё пытался вспомнить забытую мелодию.
Максим Лисовский больше не был частным сыщиком.
Он не открывал «дело об исчезновении арт-диллера». Он не знал про «Лестницу №4». И, если бы кто-то спросил про Седьмое зеркало, он пожал бы плечами.
Но в его взгляде, когда он встречал чей-то испуганный рассказ – была тень памяти. Смутный отклик чего-то важного, что он будто бы знал, но не мог объяснить. Как если бы душа обошла лабиринт, а разум так и остался у входа.
Мария выросла. Училась в художественном. Писала странные, пронзительные картины. О лестницах. О дверях, которых нет. О библиотеках, где можно прочесть своё детство.
Отец не спрашивал. Но однажды нашёл в её мастерской полотно без названия.
На нём – его собственный силуэт. Перед зеркалом.
И за его спиной – нечто чёрное, без лица.
Он посмотрел.
Мария стояла рядом, молчала.
– Ты помнишь?
Она улыбнулась чуть грустно.
– Всё. Но я не злюсь. Ты сделал то, что должен был.
Папа… мы же всё равно тут. Вместе.
Он кивнул.
Иногда выбор – это не бегство. А возвращение.
А в теневой Петроградке…
Хранитель всё ещё сидел между полками.
Читал чужую жизнь.
Васильев записывал имена на стене: «Те, кто выбрал остаться». Список был длинный.
Иногда зеркало пульсировало. Ждало нового взгляда.
А кто-то на верхнем этаже играл на пианино. Одну и ту же ноту.
Пока однажды зеркало не треснуло окончательно.
И свет, хранившийся внутри – ушёл.
Навсегда.