Максим расшатал край, ударил снова – и открыл проём размером с узкое окно. Свет фонаря упал внутрь. За стеной была комната.
Пыль висела в воздухе, как смог. Комната напоминала кадр из архивной хроники: потёртый ковёр, советская мебель, на стене репродукция «Берёзовой рощи», рядом – перевёрнутая табуретка. Всё покрыто ровным слоем пыли, но… никаких следов времени. Ни обрушений, ни гнили. Будто комната была запечатана в прошлом.
Он перелез через край стены и оказался в квартире №17.
Сначала – гробовая тишина. Только звук его дыхания и лёгкий скрип под ногами. Комната оказалась целой: окно закрыто, батареи холодные, на подоконнике – застывшая чашка с остатками заварки, давно высохшей. Но что-то не так. Воздух. Он был густым, липким, как в подвале.
Максим прошёл вперёд. На тумбочке у стены – старый проигрыватель. Рядом – ноты, пожелтевшие, как документы из архива. Верхний лист: «Пассакалия» Г.Ф. Гендель. Почерк – детский. Подпись: «Мария Л.»
Он не успел подумать, как откуда-то сзади послышался стук. Обернулся – никого. Только табуретка, теперь уже стоящая прямо, как будто кто-то её поднял.
Максим вытащил диктофон:
– Находясь в помещении бывшей квартиры №17. Пространство не разрушено. Внутри признаки остановленного времени. Обнаружены личные вещи. Подозреваю аномальную активность. Возможен контакт с…
Он не договорил.
Из кухни донёсся звук воды. Как будто кто-то включил кран.
Максим двинулся туда. Осторожно, словно сквозь сон. На кухне было пусто. Только раковина, в которой кто-то недавно мыл руки: капли воды блестели на металле. И зеркало – старое, потемневшее, висело над раковиной.
Он посмотрел в него.
Отражение было не тем. Вместо него – его же спина. А позади, стоя в дверях, – она. Мария.
В том самом синем платье. Босая. Бледная.
– Папа, – прошептала она.
Максим обернулся – в кухне никого не было.
Он снова глянул в зеркало – теперь оно показывало обычное отражение. Только его.
Он стоял, ошеломлённый. Впервые за всё это время он ощутил не просто страх, а ощущение: он перешёл границу. Из наблюдателя он стал участником. Квартира №17 пустила его. Но не для того, чтобы отпустить.
Глава 17. Тень Марии.
Максим стоял посреди кухни, сжимая в руке диктофон, но уже не записывая. Рядом мерцало зеркало, как водная гладь, колеблемая ветром, хотя воздух в комнате был мёртв и застыл. Он больше не пытался объяснить происходящее. Только знал одно: она здесь.
– Мария… – прошептал.
Из глубины квартиры – будто сквозь стены – донёсся её голос:
– Я боюсь… Папа, не уходи…
Он пошёл по коридору, отражения начали меняться в каждом зеркале, стекле, даже в экране выключенного телевизора. Она мелькала там, как блики света на воде – вот стояла в углу, вот шептала из-за плеча, вот исчезала снова.
Комната с пианино была последней. Максим толкнул дверь – и та не просто открылась, а отступила, как будто ждала.
Инструмент стоял у окна, покрытый тонкой вуалью пыли, как саваном. Крышка была приоткрыта. На стуле – в профиль – сидела Мария. Всё так же. Синее платье, босые ноги, волосы до плеч. Но не обернулась.
– Маруся… – голос его сорвался.
Она повернулась. Лицо – неживое. Глаза – как у куклы, стеклянные. Но в них была она. Его дочь.
– Я застряла, – тихо сказала она. – Здесь всё течёт в обратную сторону. Как если бы всё, что ты забыл, начало помнить тебя.
Максим шагнул к ней.
– Я заберу тебя. Мы уйдём.
Мария покачала головой.
– Нельзя просто так. Здесь я – не я. Здесь я – Эхо. Меня нужно вспомнить правильно. Не то, какой я стала здесь. А такой, какой я была там.
Он опустился на колени рядом. В голове роились воспоминания: отпуск у Финского залива, её голос в телефонной трубке, смех у костра, сказка перед сном. Его память – искалеченная горем, с дырками вместо дат. Он не знал, что именно привело её в эту тень – несчастный случай, уход, смерть… Или его собственное бегство от правды?
– Я помню, – сказал он. – Как ты учила меня делать косу. Как в детстве на каждую лестницу в парадной придумывала имя. Как боялась бабки с пятого этажа. Я помню, как ты пряталась под столом, когда гроза. Я помню, как ты целовала меня в висок и говорила: «Папа, я вырасту – и стану лучше, чем ты.»
Лицо Марии дрогнуло. Глаза наполнились чем-то живым.
– Это… я.
Пианино зазвучало само. Мелодия – та самая, которую она когда-то сочинила и играла только ему. Она встала. Протянула ему руку.
– Не отпускай, – прошептала. – Даже если будет темно.
Он схватил её ладонь. Холодная. Сухая. Но настоящая. В тот миг в комнате всё сдвинулось – как если бы ткань мира провалилась внутрь себя. Мебель, стены, окна – растворялись в тумане. Звук пианино стал глухим, как через воду.
Они шагнули к зеркалу.
И тогда зеркало приняло их. Как проход, как шрам в ткани реальности. Не вспышка, не свет – просто раз и всё исчезло.
Очнулся он дома.
На полу, босиком, в коридоре. Свет был дневной. Все стены – на месте. Следа проёма в квартиру №17 – нет.
Он медленно поднялся. И вдруг услышал:
– Папа?
Мария стояла в дверях кухни. Живая. Настоящая. Та, какой он её помнил – и больше. Та, которой никогда не было в этом возрасте, потому что она исчезла раньше.