Длинная деревянная лестница, крашенная белой краской, спускается к самой воде. Пастор идёт по лестнице медленно, боится то ли споткнуться, то ли спугнуть добычу.
Ссыльный сидит на самых последних ступенях, в окружении двух хитроумных голландских удилищ. Чуть поодаль отставлено серебристое ведёрко, в котором пока ничего, – пастору с верхних ступеней это видно отлично. Поплавки подрагивают среди осоки, увы, всё не уходя и не уходя под воду, и рыболов не сводит с них глаз, как будто доски не скрипят опасно за его спиною и никто не подкрадывается с душеспасительной проповедью. Ссыльный зовётся господин Биринг и больше никак, такое уж имя выдумали для него его петербургские тюремщики. Впрочем, пастор обращается к нему «сын мой», как и прежде, и оттого никогда не путается в его именах – прошлых, позапрошлых, настоящих.
– И снова приветствую вас, сын мой, – со сладостным предвкушением начинает пастор. – Утреннюю беседу прервал ваш внезапно случившийся сон…
– Жаль, что внезапный сон неуместен на рыбалке… – Он не поворачивается, не смотрит, он не сводит глаз со своих поплавков. – Вы можете продолжать свою речь, падре. Мне никуда не деться от вас – с этой лестницы. Я уснул, когда речь велась о гордыне и о наказании за гордыню, и о стяжательстве, и о чём-то таком ещё. Валяйте же дальше, отец мой.
– Гордыня, стяжательство, властолюбие, – перечисляет с удовольствием пастор, – коими камнями и вымощена дорога, что привела вас на сии ступени.
– Напоминаю, падре, эти ступени выстроены по моему распоряжению, год назад здесь валялись три камня и торчали два пня… – Пастор не видит его лица, но в голосе слышит улыбку. – Ваша образная речь страдает от недостаточно продуманных сравнений.
– Гордыня, – смиренно повторяет пастор.
– Так что есть, то есть. Сами посудите, из такой грязи и в такие князи. Только дурак не станет гордиться подобными газартами. Даже сейчас много лучше, чем то, с чего я когда-то начал. Я слишком слаб для скромности, простите мне, отец мой.
– Стяжательство…
– Сказано – «не укради», но никто не запрещает принимать подарки. И оплату по условиям длительного, затянувшегося на столько лет контракта. Поверьте, падре, подобный контракт именно так и стоит. Вы же не попрекаете тенора тем, что он поёт за деньги? Тенору хорошо, он попел-попел и ушёл за кулисы, а когда ты на сцене всегда, и в руках – одно, а в мыслях – абсолютно другое…
– И прелюбодеяние, – с готовностью напоминает пастор.
– Издержки профессии, – поплавок уходит под воду, и рыболов отправляет в ведёрко первого трепещущего карася. – Грешен. Стоило бы раскаяться, но теперь, когда нет больше предмета для искушения, это было бы нечестно. Слишком по-ханжески. Оставьте мне, падре, моё грешное прошлое. Кирха, в которой служите вы свои службы, в конце концов, выстроена именно на средства от прежних моих грехопадений. Примите этот дар и простите меня.
