– Эти статуи ещё как правило – без рук, – вспомнил Мора.
– А как его зовут на самом деле? Вы же оба – не Шкленаржи… Как его настоящее имя?
– Да так и зовут – Рене, Рейнгольд, а фамилия – вполне красивая, но я не имею права её называть. Вы можете сами его спросить, но он, скорее всего, разозлится и не скажет. Мой совет – выкиньте вы из головы этого Рене, он старый больной дед, и у вас с ним нет никаких шансов.
– Вы и в самом деле простой человек, Мора, – укоризненно заметила Аделаиса.
– А кто вам правду-то скажет? Мы пять лет с ним мотаемся вот так, в карете, из города в город – кого у него только не было, и дамы, и маркитантки, и амазонки. И все с вожделением зарились на старую корягу. Даже в ссылке в него была влюблена супруга его тюремщика – между прочим, молоденькая и хорошенькая. А Рене – с него как с гуся вода, плевал он на них на всех. У Рене кукиш вместо сердца, понимаете?
– Он кого-то любил и потерял? – с придыханием спросила Аделаиса.
– Да господь с вами! Разве что себя в зеркале, – разозлился Мора. – Ему никто не нужен.
– А кавалеры? – выпалила девушка.
– Я не буду с вами такое обсуждать, – смутился Мора. – Это не в моих правилах. Если вам угодно, обсудите с самим Рене, нравятся ему кавалеры или нет. Ко мне он точно ничего не подкатывал. Надеюсь, к Лёвке тоже.
Аделаиса помолчала, оторвала-таки от фикуса лист и, наконец, спросила:
– Вы проводите меня завтра к фройляйн Керншток? Лёвка тоже пойдёт, но он недостаточно…
– Презентабелен? Я к вашим услугам. И Рене могу за шкирку вытащить из его алькова, если он вам на что-нибудь пригодится.
– Не стоит, – улыбнулась Аделаиса. – И я, пожалуй, пойду. Увидимся за обедом, Мора.
Розовое платье прошуршало мимо, оторванный лакированный листочек остался лежать на подоконнике.
Мора выглянул в окно – в этом районе катались роскошнейшие экипажи, и Мора прикинул – успеет ли он здесь, в Вене, хоть кого-нибудь обыграть в карты? Нужно разведать у Плаксина – тот хоть и дворянин, но в таких делах разбирается хорошо. Мора задумался о дворянах – о их приспособленности к жизни, и о способности выжить в целом у разных сословий. Дворяне представились ему хрупкими бутонами – на фоне тех же репейников-купцов или крапивы-разночинцев. Плаксин был розой с шипами, а вот Рене… Мора искренне опасался, что без него Рене пропадёт. А куда его девать, с другой стороны? Хочет человек свободы – пусть гуляет.
«Он кого-то любил и потерял?» – вспомнил Мора слова влюблённой дурочки. Девчонке и в самом деле лучше не знать, кто там кого любил и кто там кого потерял.
Несколько вёрст не доехали они тогда до Ярославля – но так и было условлено. Телегу удалось сменить на хлипкий возок – Лёвка в Перми выиграл этот возок в карты, сэкономил прогонные. Возок неохотно катился по размокшим августовским дорогам. Мора правил, Лёвка – выталкивал колёса из грязи, а Рене страдал, лёжа поперек сиденья. За столько лет ссылки он отвык и от долгих переездов, и от ям под колёсами, да и возраст давал о себе знать. Страдал Рене молча и, насколько это было ему доступно, мужественно. Лёвка время от времени заглядывал в крошечное окошко – не помер ли подопечный.
Кое-как пробирался возок по сельской дороге, среди полей – изрядно потравленных охотниками. Следы потрав были вернейшей приметой, что странники на верном пути.
Дорога углубилась в лес – колёса запрыгали по корням деревьев. Еловые ветви смыкались над просекой мрачным сводом, дорога делалась всё уже и уже, грязнее и ухабистее. Но вот забрезжила вдали опушка, и зоркий Лёвка воскликнул:
– Вот оно, гнездо разбойничье!
Хорошо хозяин гнезда разбойничьего не услышал сего лестного определения.
На опушке высился двухэтажный охотничий домик с конюшней и клетками для ловчих птиц, и возле домика щипала траву стреноженная лошадь. Мора взбежал на крыльцо, и тут же открылась дверь и вышел ему навстречу человек в гвардейской форме, с трубкой в зубах:
– Проезжай, барин, не велено гостей пущать.
Мора, как и Рене, давно сменил маскировочный подрясник на немецкое платье – как-никак по документам они с Рене были цесарцы Шкленаржи – но дорожная грязь, борода, чёрные ногти… Не иначе, у гвардейца был низкий ценз для определения «барин».
– Послушай, служивый, – начал Мора с немецким акцентом, копировать который доставляло ему хулиганское удовольствие, – мы подданные Австрийской Цесарии, лекари. Мой спутник болен, ему нужно отворить кровь, иначе помрёт. Если ты не пустишь нас в дом, мы составим жалобу вашему полицмейстеру. Если по твоей вине помрёт подданный Цесарии…
– Полицмейстер и не велит пущать, – не сдался гвардеец. – В дом сей вот-вот прибудет арестованный.
– В сторожку? Зачем? – демонстративно удивился Мора. – Его хотят здесь допрашивать?
– Да охотятся они вместе, два старых хрена, – плюнул в траву гвардеец, – полицмейстер-долдон и ссыльный князь немецкий. Друзья-с.
