Его сосед прочитал ему запутанную задачу про лжецов и правдолюбов, и Есеня постарался запомнить ее с первого раза. Впрочем, думал он над ней недолго — вариантов было побольше, но они с легкостью умещались в голове.
Вскоре Остромир объявил перерыв на четверть часа, ученики, отложив доски, быстро двинулись к выходу, а учитель поманил Есеню пальцем.
— Ну что? Решил?
Есеня пожал плечами:
— А чего тут решать-то? Правильный случай — третий.
— Можно я дам тебе еще одну? Я хочу посмотреть, как ты будешь ее решать.
Есеня снова пожал плечами. Но учитель, вместо того, чтобы просто объяснить, снова начал быстро-быстро писать на доске условие.
— Вот.
Есеня сжал губы и посмотрел в потолок.
— Что? Эту тебе не решить? — искренне огорчился Остромир, — Она ведь не сложней предыдущей!
— А вы не можете мне ее на словах сказать? — Есеня вздохнул.
— Ты не умеешь читать? — удивился учитель.
— Умею. Я просто не люблю. И не такие буквы, а когда они отдельно написаны.
— Откуда ты такой взялся? — рассмеялся Остромир.
Наконец-то! Есеня вмиг вспомнил, зачем он сюда явился. Ведь не решать же эти простенькие задачи!
— Меня прислал Полоз, — начал он, но Остромир его перебил.
— Полоз? Юноша из Олехова, правильно? Я слышал, он стал атаманом разбойников.
Есеня не понял, с осуждением говорит учитель или с гордостью, и поспешил сказать:
— Полоз всегда был вольным человеком, и до того, как поехал учиться.
— И где он сейчас? Как он живет?
— Он здесь, в Урде. Только он не может сам прийти, он ранен и пока не встает. А я не на занятия пришел, мне надо у вас спросить кое-что.
— Напрасно. Мне показалось, что ты очень способный ученик. Ты изучал математику?
— Ничего я не изучал. Мне надо спросить только…
— Ну, спроси.
— Нет, это долго. Я так просто не могу. Я должен спросить вот про эту вещь, — Есеня оглянулся на дверь: ученики бегали по саду, как малые дети, и кидались снежками, их было видно в окно. Он вытащил медальон из-под рубахи и показал его Остромиру.
Лицо Остромира изменилось: сразу стало серьезным, удивленным, может быть — испуганным.
— Я знаю, что это за вещь… — тихо сказал он, — спрячь. Ты можешь подождать до конца занятий? Полтора часа примерно.
— Конечно.
— Послушаешь, может быть, тебе понравится. Арифметика — это как раз для тебя.
Ничего интересного в арифметике Есеня не видел. После того, как Улич показал ему счет в столбик, арифметика представлялась ему законченной наукой. Но выяснилось, что и там есть где развернуться — на занятии изучали дроби. Сначала Есеня ничего не понимал, но быстро сообразил, о чем речь, и очень удивился, узнав, как просто можно обращаться с дробями.
После занятий ученики быстро разбежались, а Есеня долго смотрел на доску и шевелил губами — решал задачу, которую учитель задал им на вечер, в уме.
— Сто тридцать четыре получится, — наконец сказал он, и Остромир довольно качнул головой.
— Здорово. Держать в голове столько цифр!
— А я не держу их в голове. Я считаю по очереди, и тогда надо помнить только одно число.
— Если бы ты учился, из тебя вышел бы редкий ученый.
Есеня довольно хмыкнул и проворчал:
— Была нужда…
На самом деле, он уже понял, что учебу представлял себе неправильно. И, если бы не медальон и не острое желание вернуться домой, он бы подумал о том, чтоб здесь остаться. Ненадолго. Просто попробовать.
— Пойдем, — кивнул ему Остромир, — поговорим не здесь.
Учитель привел Есеню в жилую часть дома, которая, в общем-то, оказалась совсем обычной. Кухня, где у печки возилась худая, высокая женщина в смешном чепце, и три комнаты, в одной из которых Остромир и усадил Есеню за стол. Нормальная комната, побогаче, чем у них дома, но с гостиной доктора Добронрава сравнить нельзя. Пол — дощатый, стены беленые, разве что вместо лавок — стулья, и скатерть на столе не льняная, а гладкая и тонкая, вроде шелка. А еще на одной из стен снизу доверху прибиты полки, на которых стоят книги. У отца тоже было две книги: азбука, по которой он учил детей читать, и толстый лечебник, который Есене пришлось прочесть от корки до корки — он не запомнил оттуда ни слова. Книги с тех пор вызывали у него стойкое отвращение.
Он вспомнил, как отец доставал книги из сундука, когда собирался усадить Есеню за урок, и того сразу охватывала невыносимая тоска. Занимались они на кухне, за обеденным столом, обычно часа два подряд, и ничего длиннее и скучнее этих часов в жизни у Есени не было. Иногда он нарочно старался довести отца, чтобы тот рассвирепел и ушел из кухни, хлопнув дверью, а иногда, особенно под конец второго часа, на самом деле не мог сообразить, что от него требуется, и, получая по затылку, чувствовал себя несправедливо обиженным и несчастным.
