– Не бывшей, а настоящей. Мама до сих пор поет. Я тоже хотела, училась вокалу, но не сложилось. – Ринка вздохнула с грустью и внезапно поняла, что ей больше не больно. Да, она потеряла голос, и не выйдет на сцену, и, может быть, никогда не вернется в универ, на родной биофак, но ведь жизнь не ограничивается сценой или лабораторией! – Зато теперь у меня есть подруга. Знаешь, дома с подругами было сложно. Одноклассницы меня недолюбливали из-за матери, ну и я довольно много времени проводила в столице, в театре. А в универе как-то не удалось ни с кем подружиться по-настоящему, после театра студенческие интрижки и соперничество за однокурсников-заучек казалось слишком пресным и детским, что ли.
Тори понимающе кивнула и потянула Ринку дальше.
– У меня тоже никогда не было подруг. Не при моей профессии. Знаешь, как надоело? Это в романах весело, а на самом деле – тяжело и опасно. Хочу замуж и свое кафе. Я умею варить девятнадцать сортов шамьета!
– Ого! – восхитилась Ринка, и тут они зашли в главный корпус Академии.
Внутри он был не менее безумен и прекрасен, чем снаружи. Сначала Ринка с Тори попали в широкий арочный тоннель, стены которого текли и переливались, показывая то незнакомые символы, то чуждые пейзажи, то на мгновение замирая в каком-нибудь одном цвете. Из него девушки попали в холл… то есть помещение должно было быть холлом. На самом же деле они оказались в полом цилиндре, диаметром явно больше, чем корпус казался снаружи. Его заливал солнечный свет из стеклянной крыши, причем Ринке показалось, что солнце не одно, даже не два (она помнила о погодном шаре, да), а минимум три – белое, желтое и голубое. Внутри цилиндра светились, сверкали и подмигивали разнокалиберные окна и несколько хрустальных глаз в человеческий рост и даже больше. По стенам вились галереи, плавали вверх и вниз прозрачные лифты, изгибались лестницы. В центре парил фонтан – он изливал звенящие струи прямо на головы посетителей, но вода не долетала до пола, рассыпаясь мельчайшей капелью где-то на уровне второго этажа и к первому испаряясь окончательно. А на полу свернулся кольцом гигантский мраморный дракон.
– Вы к кому, дамы? – окликнул раскрывших рты девушек старческий голос.
Они синхронно обернулись и уставились на древнего дедулю, сморщенного и коричневого, как печеное яблоко, зато с ухоженной белоснежной бородой и в черном кителе с золотым галуном.
– К доктору Петеру Курту, – первой опомнилась Тори. – Сообщите ему, что явилась герцогиня Бастельеро с компаньонкой.
Дедок блеснул на удивление яркими голубыми глазами, и Ринке на миг показалось, что в его руках вот-вот окажется скальпель, а она сама – на лабораторном столе. Вот же научные маньяки!
– Разумеется, ваша светлость. Минуту. – Вахтер направился к хвосту мраморного дракона, оказавшемуся стойкой охраны, и поднял трубку белого монстрообразного фониля. – Доктор Курт, к вам герцогиня Бастельеро… Да… С компаньонкой… Разумеется, доктор.
Ринка про себя удивилась, насколько почтительно звучит в его устах обращение «доктор»: почти как «ваше величество».
– Прошу, ваша светлость. Тридцатый этаж, первый кабинет. Центральный лифт.
При ближайшем рассмотрении лифт оказался не стеклянным, а хрустальным. И не банально прямоугольным, а шарообразным, с сотней сверкающих граней. И при этом – идеально прозрачным. Разумеется, никаких тросов, опор, направляющих и прочих прозаических механизмов к нему не прилагалось. Просто хрустальный шар, раскрывшийся перед Ринкой и Тори наподобие цветка, по команде вахтера «тридцать» начал медленно подниматься сам по себе.
Несколько минут они молча разглядывали местные чудеса, однажды отшатнулись от огромного глаза, заглянувшего в лифт и подмигнувшего с каким-то явно похабным подтекстом. На обыкновенный гранитный пол последнего этажа они ступили, держась за руки. Просто на всякий случай.
Первый кабинет нашелся сразу, потому что был единственным на этаже. Обыкновенная дверь из гладкого палисандра, в две створки. Скромная бронзовая табличка «Др Курт».
– Скромность паче гордыни, – хмыкнула Ринка, так ей это напомнило выпендр отцовских коллег. Только доценты и кандидаты вывешивали на дверях все свои регалии, а чем авторитетней был ученый, тем короче писал вывески. Вот так, в одну фамилию, назывался только директор института. У папы на двери все же было обозначено «Завлаб др Ланской».
Скромный и демократичный доктор Курт вышел их встречать через пару секунд после приземления лифта. Улыбнулся, поцеловал ручки обеим дамам, заверил, что всегда рад видеть столь прелестных особ и вопросительно глянул на Ринку.
– Моя подруга, мадемуазель Тори Бальез.
Не говорить же ему, в самом деле, что Тори – лейтенант разведки не очень дружественной Франкии, а до кучи бывшая любовница ее мужа и ее собственная охрана на сегодня.
– Здравствуйте, доктор Петер, – пропела Тори и лукаво улыбнулась. – Для меня большая честь познакомиться с самим главой Академии.
– Для вас – просто Петер, прелестная мадемуазель. Ваш акцент невероятно мил.
