– Ольшанский остался. Один из всех. Единственный, с кем ничего не случилось. Наоборот, осел в поместьях прочно, как никогда. Почему?
– Сильный был. Боялись. Род княжеской крови, и с королями повязан не раз.
– Чепуха. Не поглядели бы.
Он бросил книжку на стол. Мы молча сидели друг против друга. Наконец Марьян провел рукой по лицу, словно умылся.
– И как раз с этого года начинается невиданное, просто даже предосудительное, фантастическое обогащение рода. Тысяча и одна ночь. Сокровища Голконды и Эльдорадо. Дарят города. Встречая великого князя, одевают в золото тысячи шляхтичей и крестьян. Листовым золотом покрывают замковые крыши. Словом, налицо все, на что способен был человек того времени, неожиданно разбогатев.
– Внешне вроде бы культурно, а изнутри…
– Дикарство? – спросил Марьян. – Да нет. Это тоньше. Смекни: только-только достигли настоящей власти. Над душами, над телами, над государством, наконец. С Всеславом-Чародеем[15] не очень-то поспорил бы, не шибко побрыкался. А тут… Ну и отказали сдерживающие центры. Отказали, как у всех свежеиспеченных властителей над всем, хотя многие из этих, свежих, и столетиями свой род тащили, но на правах… ну, дружинников, что ли. И вот началось: внешне гуманисты, внешне утонченные, а изнутри – тигр прет.
– Тут ты, по-моему, ошибаешься, – сказал я. – Вспомни Острожских, Миколу Радзивилла, Сапегу Льва. Настоящие, образованные, воспитанные люди, пусть себе и тоже со страстями.
– Это внешний разлад, – сказал Марьян. – Конечно, в массе это не двор Чингисхана и не опричный двор. Все же на глазах у Европы, начала гласности, начала демократии, пускай себе шляхетской. Nobless oblige[16]. Но ломки хребтов и здесь хватало. Время такое.
– «Время всегда таково, каковы в нем живущие люди», – процитировал я кого-то. – Но ты все же гони сюжет.
– Ну и вот. Вдруг через каких-то сто лет всему этому роскошеству – крес![17] Довольно через меру кутить, довольно листового золота, довольно собственных полков в парче! Обычный, не самый богатый род. В чем дело?
– Этого мы никогда не узнаем, – сказал я. – Мало ли что там могло произойти? Ну, скажем, во-первых, – этот Петро Давыдович, хотя и сильный, однако побаивался, что припомнят участие в заговоре, и решил то богатство растранжирить, пожить на всю катушку. И наследники транжирили. А когда все промотали, то и успокоились.
– Т-так, – сказал он. – Ты знаешь, что это за знаки и что они обозначают?
На клочке бумаги он вывел следующее:
– Ну, ты меня ребенком считаешь. Это числовые знаки букв. Первая – легион, или сто тысяч, вторая – леодор, или миллион.
– Ну, а это?
И он написал еще и такое:
– Ну, шестьсот тысяч, ну, семь миллионов.
– Так вот, ответь мне теперь, дорогой ты мой шалопай, лоботряс и вертопрах Антон Глебович, каким таким образом мог человек, даже могущественный, наворотить за полгода состояние в шестьсот тысяч золотых да на семь миллионов драгоценными камнями – это по тем временам, когда и в самом деле «телушка-полушка» была, – и каким образом он, даже если бы ел то золото и его наследники ели, мог за каких-то сто тридцать лет расточить, промотать, растранжирить, струбить, ухлопать такой капитал? А ведь они, кроме того, ежегодно имели фантастические доходы.
– Отвечаю на первую половину вопроса: возможно, знал о казне заговорщиков и прибрал ее к рукам.
– А может, выдал? – спросил Марьян.
– Такое о людях брякать бездоказательно нельзя, если даже они и гниют уже в земле триста лет. На то мы и историки.
– Угм. «История, та самая, которая ни столько, ни полстолько не соврет». Сгнил он, только не в земле, а в саркофаге Ольшанского костела. Там на саркофагах статуи каменные лежат. Такая, брат, лежит протобестия, с такой святой да божьей улыбочкой. Сам увидишь.
– Почему это я вдруг «увижу»?
– Если захочешь – увидишь. Ну вот, а что касается исчезновения – вспомни балладу этого… менестреля застенкового[18].
– Выдумка.
– У многих выдумок есть запах правды. Я искал. Искал по хроникам, воспоминаниям, документам. Сейчас не стоит их называть – вот список.
– И докопался?
– Докопался. Тебе говорит что-нибудь такая фамилия – Валюжинич?
– Валюж… Ва… Ну, если это те, то Валюжиничи – древний род, еще от «своих» князей, тех, что «до Гедимина». Имели владения на Полоцкой земле, возле Минска и на северо-запад от него. Но к тому времени все реже вспоминаются в универсалах и хрониках, видимо, оскудели, потеряли вес. В общем-то, обычная судьба. В семнадцатом столетии исчезают.
– Молоток, – с блатным акцентом сказал Марьян. – Кувалдой станешь. Ну, а последний всплеск рода?
– Погоди, – сказал я. – Гомшанское восстание, что ли?
– Ну-ну, – подначивал он.
– Гремислав Андреевич, кажется, Валюжинич. 1611 год. Знаменитый «удар в спину»? Черт, никак я этих явлений не связывал.
– А между тем, Гомшаны от Ольшан – не расстояние. Да, Валюжинич. Да, две недели беспрерывных боев и потом еще с год лесной войны. И на крюк подвешенные, и на кол посаженные. Да, знаменитый «удар в спину», о котором мы так мало знаем.
