– Позже она исчезла. Следствие уже с месяц шло. Видишь, сколько версий: старинный заговор – откуп – события восстания и то, как они отразились в семье князя.
– А возможно, и то, и другое, и третье.
– Может быть. Вот и занялся бы. Займись, а? Вот тебе и тема для очередного расследования.
Святая Инесса смотрела на меня, умоляюще сложив руки.
Я не мог отказать ей.
– Подумаю, – сказал я. – Однако, послушай, Марьян, какая может быть связь между двумя событиями тех лет, да еще разделенных целым столетием, этой книгой из Ольшан, давно заброшенной, никому не нужной, кроме музея, да таких, как мы с тобой, и тем, что какие-то барыги от бизнеса на старине звонят тебе, ходят под окнами и так далее. Может, под окнами совсем не те, что звонили.
– Может. Но тревога такая, что, кажется, вот-вот умру. Какое-то предчувствие. Вот говорит сердце, и все.
– Говорит, потому что больное. У тебя разве не было прежде таких приступов беспричинного ужаса?
– Это не то. Это не от сердца. Это глубже. Словно у собак перед пожаром.
– Обратись в милицию, как я тебе советовал.
– Чтоб приняли за сумасшедшего?
– Тогда успокойся. Довольно себя истязать.
Я поднялся. Надо было идти домой. И тогда Пташинский как-то внутренне засуетился. Начал нервно трепать темные волосы. Глаза стали беспомощными.
– Знаешь что…
Он взял старую книгу и протянул мне.
– Знаешь… Возьми ты ее с собой… Они…
– Кто они?
– Не знаю. Они… Они не подумают, что я такую вещь мог выпустить из дома. Мне спокойнее будет. Хорошенько спрячь. Я буду иногда заходить. Исследуй ее, потом мыслями обменяемся.
– А над чем же будешь думать ты?
– У меня хорошая фотокопия. Я, чтобы не трепать книгу, работаю по ней. К тому же я в палеографии разбираюсь хуже тебя. А ты – погляди. В чем там дело? Возьми вот портфель. Можешь оставить у себя.
Портфель был огромный. Даже эта большая книга скрылась в нем, и еще осталось свободное место.
Я собрался было идти один, но увидел, что Пташинский натягивает пальто. Когда он брал на поводок собак, я было возмутился.
– Это еще зачем?
– Молчи, Антон. Надо.
Он дал мне еще повод удивиться. Заскочил в ближайший «Гастроном». Собаки, конечно же, остались со мной, люто зыркали вокруг. Я думал, что он вынесет бутылку. А он вынес три. Одну, как и положено, с вином, а две… с кефиром.
– Марьян, – сказал я. – Ведь я его терпеть не могу. Это же какая-то глупая выдумка. Мне же молоко бабка носит, я же сам его заквашиваю, делаю наше, деревенское. Мне от этой кефирной солодухи блевать хочется.
– Можешь вылить, – сказал он, засовывая бутылки в портфель так, чтоб были видны горлышки. – Кислое молоко! Устойчивые привычки старого кавалера.
– Маскарад? – с иронией спросил я. – Совсем ты рехнулся, Марьян, в детство впадаешь, сукин сын.
– Ладно, – проворчал он, беря поводки. – Ты иди себе. Иди. Топай. Я провожу.
Его тревога, как это ни странно, передалась и мне. Понимал, что все это вздор, а не тревожиться не мог.
…У подъезда Пахольчик высунулся из своего киоска:
– Бож-же ж ты мой, вот это собаченции! Звери! А что б это могла быть за порода такая – не сделаете ли одолжение объяснить?!
– Тигровые доги, – буркнул Марьян.
– Ай-я-я-яй, чего только не бывает! И тигра и собака! А скажите мне, как это их повязывают? Ведь тигра, хотя и большой, а кот. Как же он – с собакой?
– Силком, – сказал Марьян.
– Дрессируют, – добавил я, но тут мне стало жаль старика. – Это просто масть у них такая, тигровая. Мы шутим, дядька Герард.
– Ну, бог с вами. Шутить не грех. Гляжу, прогулялись вы сегодня, румянец здоровый. И хорошо, что кефир на ночь пьете. Здорово это – кефир.
– Еще бы, – сказал я. – А с вином и совсем недурно.
Мы вошли в подъезд.
Когда Пташинский ушел, я вспомнил, что уже три дня не могу дописать батьке письмо. Совсем закрутился с этой книгой. И письмо это несчастное уже давно было по сути написано, но тетка Марина всегда обижалась, если я не приписывал лично для нее хотя бы несколько строк. Человек она пожилой, с капризами.
Я решил, наконец, свалить с плеч эту обязанность. Достал еще один лист и, помолясь богу, чтоб только не обидеть неосторожным словом, начал писать:
