Костя помнил Сонечку Ромову, миловидную и бездарную дочь действительно талантливого кинорежиссера. Он не забыл ее серые глубокие глаза, которые, что греха таить, не давали ему покоя целых два, а то и три курса. Вспомнил он и еще кое о чем и для вида поколебался. Неудобно, мол, не приглашен. Но Валя Вигрдорчик был напорист и стоек. Наконец Костя согласился. Тогда они допили коньяк и отправились на Казанский вокзал.
– Кто будет из наших? – спросил Костя на платформе, когда они сели в электричку.
– Из наших? – переспросил Вигрдорчик. – Соня будет, ты будешь. Ну и ваш покорный слуга… Хватит?
– Не густо, – сказал Колотов.
– А ты хотел весь курс созвать?
– Весь не весь… Послушай, Валя, а ты ничего не слыхал о Васе Рахлееве?
– Вася в Сибирь умотал, работает там режиссером музыкально-драматического, поставил современную оперетту. Недавно «Совкулътура» его хвалила.
– А про Ирину Вагай ничего не слышно?
– Кажется, она тоже в Сибири. Сибирь теперича, друг мой запечный, оченно модная штука стала. В народном театре Ирина. С нею Соха Ромова вроде бы переписывается. У нее и спросишь.
– В Москве-то много наших?
– Кто был с пропиской, все остались сразу, либо в первый же год прикатили обратно. На радио есть наши ребята. Кто в телевидение залез, кто самодеятельностью руководит… Пристроились неплохо, подхалтуривают на стороне, обрастают связями – в Москве без них труба дело. Ты, дед, на меня опирайся, я тебя пристрою, все будет оки-доки, не дрейфь. Да и у Сони через помершего папу есть связишки. Опять же Варвара Иосифовна к тебе благоволила, хотя и не дала карт-бланш на союз с дщерью, искала кого пофартовее…
– Я и не добивался этого! – недовольным тоном перебил его Костя. – И вообще эти пристраивания не но мне.
– Узнаю Василия Грязнова! – вскричал Вигрдорчик и хлопнул товарища по плечу. – Ты все тот же, рыцарь печального образа. А все же на Соху виды ты имел, не отпирайся, сохнул ты по Сохе, сохнул, это факт!
Довольный каламбуром, он рассмеялся.
– Раздалась она, твоя бывшая пассия… Кушать больно любит. Только вот ума, способностей не прибавилось. Воткнули ее на студию Горького вторым режиссером… Ведь организатор она неплохой и папино имя умеет использовать по делу. Кентов у нее половина Москвы, во всех сферах. Впрочем, сам увидишь. Уже Малаховка?.. Ну вот и нам скоро выходить.
– Театр! Не говорите мне за театр, у меня от того слова несварение желудка. Слушайте сюда!
– Этот пижон – с одесской студии. Он привез свою картину про моряков на конкурс, – шепнул Валентин Косте и подлил ему в длинный узкий стакан из бутылки с виски «баллантайн». – Работает под биндюжника, а вообще, серая личность.
– Что такое театр в наши дни? – продолжал тем временем киношник из Одессы. – Это тень отца Гамлета, не больше и не меньше. Она существует лишь для того, чтоб напомнить о том, старом добром времени, давно канувшем в Лету. Но эта бледная тень-таки не имеет никакого влияния на события современности и на саму, те сезеть, действительность. Собственно говоря, театр в том виде, в каком мы его помним, был всегда кушаньем для узкого круга ценителей.
– А театр Эллады? – подбросил вопрос Вигрдорчик.
– Ха! – сказал одессит. – Вы вспомнили за такую древность… Но этот ваш коррэктив только подтверждает мою мысль, ибо опять же свободные грэки, – он так и произносил это слово, резко нажимая на оборотное «э», – эти самые афинские и прочие грэки-таки принадлежали к избранному слою. Как мне помнится, рабов на трагэдии Эсхила не приглашали. И в Риме был такой же порядок…
– А народный театр Ренессанса? – опять вклинился Валентин. – Карнавалы, ярмарочные представления, величественные действа, принятые на вооружение католической церковью?
– Так то же балаган! Я ж имею сказать, юноша, за театр в его классическом обличье, про тот, что начинается с вешалки. Время театра прошло, поскольку исчез его зритель. Толпе или, те сезеть, народу нужно хлеба и зрэлищ. Старая, как мир, истина. Ну, хлебом занимаются другие, а вот по части зрэлищ – это, будьте ласковы, ко мне. Кино, кино и еще раз кино! Вот что нужно толпе. Дайте мне голливудскую смету и не ставьте рэдакторских рогаток, и я переверну мир!
– А он и так неплох, мир наш, – проговорил Костя. – Зачем же ставить его вверх ногами?
– А вы, простите, шо цэ такэ? Звидкиля будете? – прищурившись, спросил одессит.
– Режиссер, – ответил Костя.
– И что вы поставили, режиссер? «Носорога»? «Сталеваров»? «Премию» Гельмана? А может быть, «Человека со стороны»?
– Этих пьес я не ставил.
– А что вы ставили?
– «Вишневый сад», «Сирано де Бержерак», «Десять дней, которые потрясли мир».
– Ха! А откуда вы изволите быть? С Малой Бронной? Из «Современника»? С Театра на Таганке? Или, может быть, с театра на Лубянке?
– Костик учился с нами, – вмешалась в разговор Сонечка, – потом работал в Молодежном театре, в этом, как его… На целинных землях, в общем.
– Понятно, энтузиаст и землепроходец, значит, – успокаиваясь, проговорил одессит. – В провинции оно, конечно, все по-другому смотрится… Теперь и Одесса-мама совсем окраина России.
