– Не стоит истязать себя, – продолжила Влада, увидев это. – Сталь, и серебро, и осина бессильны против меня. Я не хочу губить тебя и твоего друга, поверь. Уходи. И я тоже отсюда уйду.
– А ловушка ? – помертвевшим голосом спросил Твёрд.
– Ее поставил мой слуга, и я накажу его за это.
У двери заржали, почувствовав опасность, кони. Твёрд стрелой выскочил во двор. Одним бешеным взглядом он увидел сразу все – побелевшее лицо Яромира, кровь на его кафтане и улепетывавшего корчмаря. Хриплый крик отчаянья и боли вырвался из его груди.
Медленно опустился он на колени перед другом. За два года Твёрд научился распознавать смертельные раны и даже не попытался вынуть охотничий нож из груди друга,
– Прости, Яромир, – произнес он. – Я звал тебя на свою свадьбу, а привел на гибель,,.
Но Яромир был уже слишком далеко и не мог ответить.
Греческий обычай, который они приняли вместе позапрошлым летом, повелевал зарывать умерших. Но Твёрд не собирался ему следовать: греческий бог был далеко от этого заснеженного пожарища. Воин внес тело друга в единственный уцелевший дом. Обугленная корочка бревен долго не хотела заниматься, но наконец, подбадриваемая берестой, покрылась бегучими огоньками. Вот взметнулся к небу столб огня над последним домом Яромира, Когда рухнула кровля, Твёрд повернулся и пошел прочь.
На самом выходе из леса он наткнулся на свежеповаленное дерево. Под тяжелым стволом сосны вмерзал в плотный наст корчмарь, сжимая мертвой рукой кошель Яромира. Твёрд не остановился – привычный к воинским походам конь легко перешагнул через дерево. Не задержался он и у корчмы, хотя ворота стояли нараспашку. Он знал, что встретит там – Влада наверняка справила тризну по погибшему Яромиру, живых в доме не осталось, а ее ему уже не догнать.
Через несколько дней, думал Твёрд, он будет уже в Киеве. Ранки на шее зудели, затягиваясь.
Лиза неторопливо брела по знакомой дорожке, ведущей к ее дому. Она смотрела под ноги, но не потому, что боялась споткнуться, а потому, что быстро бежали перед глазами камушки, песчинки, палочки, окурки, фантики, и это придавало ощущение скорости.
– Дочка, – услышала она голос старушки и подняла голову. Бабулька с пакетом пустых бутылок смотрела на нее, морщинисто улыбаясь. – Не подскажешь, сколько время?
– Девять пятнадцать, – машинально ответила Лиза.
– Спасибо, дочка, – сказала бабулька, так и не заметив, что на руках Лизы нет часов.
Лиза брела дальше. Вечером уже было холодно, но она, одетая в домашнюю рубашку и мятую юбку, обутая в разбитые кеды, не чувствовала холода. Она брела, глядя под ноги, и устало думала, что перелистывается очередная страница ее жизни. Она думала о том, что кровь не закипает в жилах от сознания этого и что единственным ее желанием было вернуться на свою квартиру и погрузиться в прежнюю жизнь, похожую на сон, повторяющийся без конца. Она шла, словно согнувшись под тяжестью невидимого груза, и знала, что покоя ей не дадут.
Остановившись под деревом, Лиза оглядела площадку возле подъезда. Затрапезные бежевые «Жигули», стоявшие с потушенными фарами и молчащим мотором, не привлекали к себе внимание. Но для такой затрапезности слишком нелепы были тонированные стекла на окнах.
«Бедняги, – подумала Лиза. – Как же им там душно…»
Она повернулась спиной к дому и пошла в сторону дороги. Нет. Домой ей больше не вернуться.
По шоссе сновали машины; автобусы притормаживали у остановки и, тяжело разгоняясь, катили дальше. Лиза шла по тротуару, ни на что не обращая внимания, без цели и смысла, как призрак, гуляющий ночами на болотах среди мерцающих холодных огоньков. Только вместо огоньков – яркие фары, а вместо болота – бетон дороги и асфальт тротуара. А ведь было же когда-то все по-другому…
–Девушка!
Автомобиль снизил скорость у бордюра, неловко подстраиваясь под человеческие шаги, стекло опустилось.
– Девушка, садитесь, подвезу! – услышала Лиза бодрый козлиный тенорок. Она остановилась (авто замерло рядом), подняла голову, задумчиво посмотрела на стриженого мужчину лет тридцати с цыплячьей головкой и, вдруг улыбнувшись, сказала:
– Что ж, подвезите.
Мужчина, ободренный этой улыбкой, распахнул дверь, и Лиза села в кресло. Он осмотрел ее и, видимо, ничего не понял: вроде не бомж – слишком ухожена и красива, но уж больно небрежно одета.
– Куда ехать?
– А куда вы ехали?
– Домой…
– Вот и езжайте.
Щуплый доброхот был сбит с толку окончательно. Но делать нечего – сам виноват.
На нем был не шикарный, но дорогой костюм. Машина – подержанная иномарка, но не просто иномарка, а «фиат» девяностого года. Очки в тонкой позолоченной оправе, «Вэйль» на запястье.
Запиликал сотовый. Он, снизив скорость и придерживая руль правой рукой, левой достал из кармана пиджака телефон.
– Да. Да. Домой. Слушай, давай я тебе потом перезвоню? О'кей.
В тот момент, когда его рука опускала телефон обратно во внутренний карман пиджака, Лиза ребром ладони ударила его по шее. Одновременно она твердо взялась за руль. Цыплячья головка беззвучно свесилась набок.
