– Мисс Жардин говорит, ты опять что-то там насочиняла, – произносит папа, жуя хлеб. – Судя по всему, моего письма насчёт переезда она не получила?
Я закусываю губу, потом признаюсь:
– Я испачкала конверт чернилами. И газировкой. Пришлось объяснять на словах. Мисс Жардин мне не поверила и сказала, что я витаю в мире фантазий.
– А это не так?
Я прячу улыбку. Папа не любит слово «ложь». Как только кто-нибудь из учителей произносит его – а за годы моей учёбы такое случалось бессчётное количество раз, – он сразу же поправляет, что его дочь не лгунья, а талантливая рассказчица с богатым творческим потенциалом, и если они этого не видят, то им стоило бы показаться на приём к офтальмологу.
От этого мне всегда становится смешно, однако в последнее время я делаю всё, чтобы папа не появлялся на родительских собраниях. Так, на всякий пожарный случай.
Здорово иметь папу, который в тебя верит, поддерживает, защищает от сердитых учителей, считает талантливой и наделённой творческим потенциалом. И всё-таки тоненький голосок где-то внутри меня время от времени интересуется, не проще ли иногда говорить правду.
Фантазии приходят ко мне сами собой, вот в чём штука. Если учительница спрашивает, где моё домашнее задание по истории, в голове у меня моментально возникает красочная история о том, как вчера ночью нас обворовали, а тетрадь с выполненным заданием полицейские забрали в качестве улики. Она понадобилась им, чтобы взять отпечатки пальцев и образцы ДНК преступников. Однажды я забыла спортивную форму и поведала учителю по физкультуре, что наша стиральная машинка внезапно развалилась на мелкие кусочки, причём вода затопила всю кухню и в придачу залила потолок соседям снизу.
Согласитесь, это ведь гораздо интереснее и увлекательнее, чем просто сказать: «Я забыла форму дома». Единственная сложность: учителя с моим подходом не согласны. Они предпочитают правду, пусть даже сухую и скучную. Неужели богатое воображение – такой уж страшный грех?
– Я всё объяснил, – продолжает папа. – Мисс Жардин считает, в школе Клайд ты не очень хорошо освоилась. Она надеется, что на новом месте у тебя всё сложится удачнее.
Я задыхаюсь от возмущения.
– Я отлично освоилась!
– Может, это я не освоился… но я ведь делал, что мог, правда? По-моему, мисс Жардин преувеличивает, и всё далеко не так серьезно. А если бы не эта девочка…
– Кёрсти Макрэй получила по заслугам, – твердо говорю я.
Папа морщит лоб.
– Не та ли это Кёрсти, что приходила в гости, когда вам было по семь лет, съела все шоколадные батончики и довела тебя до слёз?
– Она самая.
– Тогда… пожалуй, ты права, – вздыхает он. Тот давний визит Кёрсти доставил мне уйму неприятностей, но, как ни странно, в чём-то я была ей даже благодарна. Она натолкнула меня на вопросы, которые прежде не приходили мне в голову.
В свои семь лет я ни разу не задумывалась, где моя мама и почему я так сильно внешне отличаюсь от папы и других детей в школе.
«Меня взяли из приюта?» – спросила я папу пару дней спустя. Он закатил глаза, крепко обнял меня, промокнул мои слёзы и показал фотографию мамы. Молодая, смеющаяся и прекрасная, она стояла на берегу моря в Ларгсе, и её чёрные как вороново крыло волосы развевались на ветру. Мне было всего семь, но уже тогда я знала, что стану похожей на неё. Тёмные миндалевидные глаза, высокие скулы, кожа цвета кофе со сливками… Маму звали Кико, и она была родом из Японии. А я, как выяснилось, японка наполовину.
Я не тосковала по маме, пока не увидела эту фотографию, честное слово. А потом только о ней и думала. Набрала в библиотеке книжек про Японию, бесконечно рисовала фломастерами темноволосых девушек в кимоно с бамбуковыми зонтиками в руках, хотя на фотокарточке мама одета в джинсы и свитер. Я представляла себе пагоды, цветущую сакуру и храбрых самураев…
– Мы правда уезжаем из Глазго? – спрашиваю я папу.
– Правда. Прощайте мисс Жардин и Кёрсти Макрэй.
Я радостно смеюсь. Мы чокаемся банками с колой и пьём за наше будущее. Папа хочет переключить телевизор на футбол, между нами завязывается борьба за пульт. Завладев пультом, я швыряю его через всю комнату, и он со звонким «бульк!» оказывается на дне аквариума. Пират хмуро косится на посторонний предмет.
Мало-помалу мы приступаем к сборам. В первую неделю каникул я навожу порядок в своей комнате. На помойку отправляется целая гора поломанных пластмассовых игрушек, заросших паутиной комиксов и рваных детских кед. Сумка с книгами, два пакета с настольными играми и плюшевыми зверюшками, а также большой мешок одежды, из которой я выросла, поедут в благотворительную лавку, где принимают подержанные вещи. Добавив кое-что своё, папа грузит всё ненужное в багажник минивэна и везёт на свалку, завернув по дороге в благотворительный «секонд-хэнд».
