— Я его декан, — сухо напомнил Северус. — Благополучие и безопасность моих учеников меня касается. А коль скоро опекун мальчика умственно-отсталый недоумок, который напивается, запершись в своем кабинете, пока в его доме находится оборотень, то меня не могут не обеспокоить условия, в которых проживает ребенок.
— Сейчас расплачусь просто, какой ты заботливый, — уже на пороге хмыкнул Блэк. — Благополучие Гарри тебя совершенно не касается, и у него все хорошо. Но если тебе так интересно, то он в своей комнате. И скорее всего уже спит. Поэтому катись восвояси.
Сириус торопливо спустился в подвал дома, надеясь, что Ремус ещё не обратился, и, добравшись до камеры, где был заперт Люпин, открыл окошко для еды, заглядывая в камеру:
— Эй, Лунатик, ты забыл про своё зелье, я… — глаза Блэка в ужасе распахнулись, когда помимо Люпина, он заметил в камере еще одного человека, которому там делать было решительно нечего: — Какого черта?!
*
— Гарри, волк — это обезумевшее чудовище, одержимое жаждой крови и убийства, — устало вздохнул Люпин. — С ним нельзя договориться.
— Ремус, хотя бы на мгновение вообрази, что это не так, — терпеливо попросил Поттер, стараясь не раздражаться от того, что приходится в который раз повторять одно и то же. — Я не спорю с тобой и допускаю, что так оно и есть, но… попробуй, пожалуйста, просто попробуй представить, каково все эти годы было волку. Он не безумен. Он зол. Одинок и очень зол.
— Я живу с этим проклятьем почти тридцать лет, думаешь, я не знаю, о чём говорю? — Люпин помрачнел. — Это монстр. Кровожадный, жестокий монстр.
— Но ты ведь даже не пытался понять его…
— Мне и не нужно пытаться, Гарри, — нетерпеливо перебил Ремус. — Я знаю, что он из себя представляет. Он мучил меня все эти годы, чего, по-твоему, я не знаю о нём?
Гарри прикрыл глаза, сжав пальцами переносицу. Этот спор, на который они тратили драгоценное время, давно потерял всякий смысл. Пора было прекращать глупые пререкания, и если Люпин оказался настолько упрям, что ж…
— Во имя Мерлина, Ремус, — негромко сказал Гарри, вновь открывая глаза и обращая на него холодный взгляд, — сделай милость, хоть на минуту прекрати жалеть себя!
От столь резкой смены спокойных, мягких интонаций на жесткий непререкаемый тон, Люпин на миг опешил, растерянно взглянув на Гарри, так, словно впервые его видел. Из миролюбивого и спокойного собеседника, мальчик вдруг в одночасье превратился в мрачного, равнодушного незнакомца.
— Что?
— Мне осточертело слушать твоё нытьё, — процедил Поттер, не дав тому договорить. — Ты так упиваешься своим несчастьем, но даже на мгновение не желаешь допустить, что от этого проклятья страдаешь не ты один.
— Гарри…
— Хватит, — резко перебил тот. — Я достаточно слушал тебя. Теперь послушай ты. С того дня, как тебя прокляли, жизнь пошла под откос, я понимаю. Твое будущее, планы и мечты рухнули и всю жизнь ты винил волка в своих бедах. Я знаю. Но ты был не один. У тебя была семья и друзья. У тебя была свобода — идти куда захочешь и делать то, что захочешь, — Гарри помолчал, смерив Ремуса тяжелым взглядом. — А что же было у волка? Безнадежное, пустое одиночество в крохотной клетке твоего разума, постоянное осознание того, как сильно его ненавидят и боятся, и всего одна ночь в месяц, когда он мог выбраться на свободу. И даже эту ночь он проводил в клетке. Всего лишь несколько лет в Хогвартсе, когда Сириус и отец овладели анимагией он, наконец, был счастлив. Он, наконец, почувствовал свободу. Но школа закончилась, началась война, отец погиб, а Сириуса посадили в тюрьму, и волка снова заперли в клетку. Снова обрекли на одиночество и неволю. И что же произошло после этого? Ты начал принимать ликантропное зелье. Теперь волк оказался взаперти постоянно. Ты говоришь, он озлобленный монстр? А кем стал бы ты, прожив такую жизнь? Ты хоть раз пытался понять, каково ему было все эти годы?
Ремус молчал, угрюмо рассматривая Поттера.
— Гарри, это не живое существо, — тихо сказал он. — Лишь чудовище, рожденное проклятьем.
— Стало бы чудовище весело носиться по Запретному лесу в компании пса и оленя, если бы всё, на что оно было способно — это жестокость и убийство?
— И что, по-твоему, если бы я примирился с ним, позволив творить что вздумается, то исцелился бы от проклятья? — раздраженно бросил Люпин.
— Нет, — Гарри качнул головой, — но если бы ты существовал с волком в большей гармонии, то не чувствовал бы себя так, будто на задворках твоего сознания сидит кровожадный убийца, — он вздохнул и выражение его лица чуть смягчилось. — Волк знает только страх, боль и ненависть, Ремус, — его голос чуть потеплел, — ты же хороший человек, тебе знакомы сострадание и жалость, ты умеешь любить и умеешь сопереживать. Теперь же все, что тебе нужно, это взглянуть на волка не как на твоё персональное проклятье, а как на очень одинокое и очень несчастное создание, которое никогда не знало ни любви, ни свободы. Разве он не заслуживает, чтобы кто-то его понял?
— Чего ты хочешь, Гарри? — непонимающе прошептал Люпин. — Чтобы я пожалел его?
