Чем дальше, тем всё более Кизер заменяет слово ви́дение словом виде́ние. Да, надтекстовая интуиция есть виде́ние. (Интуиция и виде́ние – понятия хотя и близкие, но не тождественные – хотя Кизер иногда и отождествляет их. Но в точном смысле интуиция есть скорее побуждение к виде́нию, смутное, неясное виде́ние, предрасположение к молниеносной ослепительности, осенённости виде́ния, но ещё не само оно.) Виде́ние пронизывает весь гештальт, невозможное делает: обнимает весь гештальт в его необъятности. (Нельзя объять необъятного. – Можно! Виде́нием!) И теперь очевидно, что это возможно только сверхпонятию, надтексту, слову Божию. Виде́ние облекается в слово Божие, потому что всё благое и истинное в этом мiре должно облечься в слово, чтобы в нём быть действенным. Но оно сверхпонятийно (сверхсловесно, не
«Душевный человек не принимает того, что от Духа Божия, потому что он почитает это безумием; и не может разуметь, потому что о сем надобно судить духовно… Ибо кто познал ум Господень? А мы имеем ум Христов.» (I Кор. 2, 14, 16.) Виде́ние молниеносно, и оно не зависит ни от чего (но это не значит, что оно «безсловесно»: сверхсловесность не уразумевается, как целое, разобщёнными силами нашего падшего существа). И потому, чем более виде́ние (надтекста), т.е., музыкальное богомыслие, вынуждено доводами разума, тем ценность такого видения,
И в этом – Кин. Он в своих виде́ниях, пусть иногда неясных, «недоработанных», пусть порой, может быть – не отвечающих той или иной «реальности», тому или иному контексту, подтексту, «культурному достоянию» и… да Бог-то с ними! Он, Кин, всё равно…
Кин – король виде́ний. Но иное дело – умозрения. И здесь неограниченный монарх – Кизер.
Умозрение начинается усилием. Ты напрягаешь способности своего ума до выхода за рамки убогого восприятия, начинаешь видеть мелкое в увеличительное стекло, в микроскоп; крупное – обнимаешь вдруг орлиным взором с какой-то головокружительной надгорной высоты. Ты начинаешь понимать и осмысливать то малое, чему близорукое восприятие не может придать значения – потому что это для него ускользающая мелочь. Ты обнимаешь и одним размахом уже орлиных крыл охватываешь крупное, что близорукий рассудок не может охватить и осмыслить, потому что ползает по этом огромному, как бескрылая муха. Ты рентгеновским лучом проникаешь в толщу гармонии, кинематографическим мигом листаешь кадры построений.
Кизер – властелин композиционно-конструктивного чертога, ибо он видит целое вместе с мельчайшими его частицами как знамение и дыхание общей идеи, которая окрыляет, направляет и движет, которая есть путь и жизнь, и всё. Ибо Христос во всём, Он и в музыке, и в Музыке, вчера и сегодня, и во веки Тот же, и Им познаётся любая сущность, в мельчайшем и великом, в искусстве и жизни…
Видеть в музыкальной материи это подобие и есть умо-зрение. Оно начинается, может быть, с элементов, со строительных камешков (хотя с самого начала созерцает уже свою идею), но потом, разгоревшись, поднимется и к виде́нию. Но это виде́ние будет каким-то законченным могучим ви́дением, где всё на своём месте, и так удовлетворяет, что иногда отходишь, чтобы перевести взор на что-то иное, пойти в лес, в парк, на Долгое озеро, посмотреть на архитектуру, поговорить с ближним – чтобы перевести дух, увидеть
Но тебе легко видеть сразу и схватывать без усилий, потому что научен вдруг самой важной науке, которая не наука…
Вот так умели когда-то – не постигать музыку – сочинять её! Здесь Божьим мановением благочестивый мастер обретал вдруг оба эти крыла – видение и умозрение – и мы до сих пор восторгаемся Богосотворённостью этой материи.
