Между нами почти осязаемо нарастало напряжение. Мы все еще пытались рассмотреть друг друга, чтобы убедиться в реальности происходящего. А напряжение, словно тетива лука, все натягивалось, приближая момент, когда стрела должна полететь в цель. Она молчала, протянув ко мне руку с блокнотом. На нее падал свет от уличного фонаря, и руку я видела отчетливо.
– Я вам не верю, – тихо сказала я, выпуская ту самую стрелу.
– Я знаю, – глухо ответила она. – Я и сама себе не верю. Не верю, что все это случилось со мной. Но это случилось, и мы обе оказались в этом замешаны, – ее голос прозвучал печально. Словно раненый.
– Я не верю, что это вы, – попыталась объяснить я ей.
– Эд, включи свет. Она не поверит, пока не увидит собственными глазами, хотя, – усмехнулась она, – ей ли теперь не знать, что глаза могут обмануть. Но все равно – включи.
Он повернулся к нам, кивнул и включил свет в салоне. Я зажмурилась, хотя лампочка и не была яркой, но глазам, так долго пытающимся рассмотреть что-то в темноте, было больно. А потом я увидела ее лицо.
Да, это была она. К сожалению, у меня не осталось никаких сомнений. Высокие скулы, пухлые губы, серо-голубые глаза, черные волосы, без сомнения – парик. Сколько раз я разглядывала это лицо на фотографиях и даже однажды увидела его в жизни… Или – в смерти…
– Этого не может быть, – тихо проговорила я. – Я сошла с ума, да?
– Нет, – ответила она. – Это действительно я. Просто теперь у меня другое имя и, – она бросила быстрый взгляд на Эда, повернувшегося к нам, – другая жизнь. Это я сошла с ума. Мне уже за сорок, – она погрустнела, – а я мечтаю начать новую жизнь с мальчиком.
Я посмотрела на Эда, а он, не отрываясь, глядел на нее.
– Но ведь ты говорил, что… – попыталась было возразить я.
– Что? – вместо Эда вновь заговорила она. – Он говорил, что я его не воспринимаю всерьез? Так? – она слабо усмехнулась. – Так и было. Сначала.
Мы помолчали.
– Я должна попросить у тебя прощения, – вдруг сказала она. Теперь в ее тоне не было и намека на холодность, на высокомерие, на снобизм, хотя она и обращалась ко мне на «ты». – Это была моя идея затащить тебя в тот день к себе.
– Вот как? – я вскинула брови. – Но зачем?
– Нам нужен был человек, который смог бы подтвердить его алиби. Лучше, если этот человек был бы связан с телевидением или с прессой, словом, человек, которого в городе знали бы, у которого был бы определенный авторитет, которому поверили бы, понимаешь? – Я молчала. Она вздохнула и продолжила: – Прости, что заставила тебя пройти через все это. Но кто же мог знать, что ты окажешься такой любопытной? – с улыбкой закончила она.
– Значит, все это был спектакль? – не унималась я. – Вы все это подстроили? Но как? Ведь твою смерть, – я тоже не заметила, как перешла на «ты», – констатировали, разве нет? Были похороны? Вскрыли завещание?
– О, так и было, – она покивала головой. – Ты права, смерть Марианны Масри констатировали, и похоронили тело, и вскрыли ее завещание. Все это сущая правда. Но дело в том…
– Нам пора, – вмешался Эд.
– Да, идем уже, – ответила она ему, а потом посмотрела мне в глаза. – Так вот, все дело в том, что я – не Марианна Масри. И не Марина Хмурова. Я Евгения Проханова.
Я повернулась к Эду, он не смотрел на нас.
– Ты возьмешь блокнот? – спросила она. – Почитай, пока Эд меня провожает. А потом ты сможешь задать ему любые вопросы. Он ответит.
Я взяла блокнот. Она благодарно улыбнулась мне и слегка пожала руку. Ее прикосновение было теплым и приятным. Я снова заглянула ей в глаза. Что же стояло за всем этим?
– Пока, – произнесла она. – Пожелай мне удачи.
– Удачи, – откликнулась я. Странное дело, но совершенно искренне.
Эд вышел из машины, она следом за ним. Он достал из багажника сумку, потом взял ее под руку, и они вместе направились к ярко освещенному аэропорту.
Я вздохнула и покачала головой. Нет, по-прежнему все происходящее напоминало мне сон, фильм, спектакль. Я никак не могла уместить все это в своей голове и не могла свыкнуться с мыслью о том, что все это правда.
Но что же написано в блокноте? Я посмотрела на него, потом – оценивающе – на лампочку. Что ж, пожалуй, можно и почитать, правда, недолго. Исповедь? Что же за исповедь такая у этой женщины?
Я открыла блокнот на первой странице и углубилась в чтение. Написано было по-русски, довольно крупным, почти каллиграфическим почерком. Я читала, и чем дальше, тем сильнее во мне боролись два чувства – ощущение, что все это выдумка, и второе – ужас от того, что все это правда.
Конечно, не все сразу. Мери (как ее звали здесь) это прекрасно понимала. Но желание, которое теперь стало смыслом ее жизни, уже настолько поработило ее душу, что порой она буквально сходила от него с ума. Это же надо – повернуться на какой-то золотой пластине! Разве думала она когда-нибудь, что станет, подобно скупому рыцарю или Кощею Бессмертному, трястись над златом? Однако это случилось. Не сразу, правда.
