Какой-то человек в военизированного покроя костюме и с подстриженными усиками – секретарского явно вида – обнаружил довольно сносный английский и пытался ухаживать за гостями. К Леше Худомлинскому он проявил внимание прежде всего, – так сильно впечатлили, очевидно, секретарскую душу лешины эмирские замашки.
– Пожалуйста, мистер, можете раздеться, вот здесь есть где повесить вашу одежду.
Польщенный Леша снял куртку. Но тот, с усиками, оказался чересчур угодлив и не отставал:
– Кашне тоже можете снять, у нас здесь тепло.
«А с шарфиком-то Делону придется расстаться!» – гаденько порадовался Андрей.
Леша секунду колебался, а потом действительно шарфик снял. Андрей почувствовал, что убит: под шарфиком у Худомлинского в широком вырезе рубахи болтался порядочных размеров серебряный крест.
Через пару минут все народы разделились на своих и чужих: западники толпились в одном углу, советские в другом, и отдельной кучкой роились японцы. Мымра-журналистка оказалась в центре внимания. Все старались блеснуть перед ней прибаутками, и даже с советской стороны бросались быстрые взгляды и бормотались пошловатые замечаньица. Андрея это злило. Они ведь потому вылупились, что мымра – американка, а это для снобов уже пятьдесят процентов очарования. Хотя женщиной от этой особы и не пахнет. Взглянуть на мужчину так, как девочки в Дамаске на Таджхизе, она и за деньги не сможет. Там библейской силы взгляды, на Таджхизе, взгляды – как кинжалы, окропленные кровью легенд…
Опять входили и выходили какие-то люди, в том числе огромного роста бедуин в куфие [22] , съехавшей на затылок, в коричневом пиджаке поверх серой галабии [23] до пола, в тяжелых ботинках и с татуировкой на висках в виде трех точек, которого прилизанный с усиками почему-то спросил: «Пистолет сдал?» – и тот так же деловито ответил: «А как же! Внизу сдал».
Среди всей этой кутерьмы как-то не сразу заметалось, что высокие двери в кабинет открыты и что сам губернатор уже вышел из них и находится здесь, среди публики. Но когда происшедшее осозналось, то разговоры стихли, и присутствующие как бы замерли, лишь запоздало суетилась челядь.
Губернатор был в длинном черном элегантном пальто. Он поздоровался приветливо, даже весело, потом спросил кого-то сбоку из своей свиты: «Все готовы?» – и, услышав спешное заверение, что готовы, стремительно вышел в коридор, ведущий к лестнице. Сопровождающие лица хлынули следом, а иностранные гости, захваченные врасплох скоростью событий, заметались, хватая одежду и пристраиваясь в хвост процессии.
Специально задержавшись позади всей массы, скатывающейся по лестнице, Андрей надеялся избавиться таким образом от Питера, ведь очкарик, несомненно, скорее предпочтет снова залезть к своим в тесное чрево, чем униженно торчать у чужого «Вольво». Но он пережил сильное разочарование в своем умении понимать иностранцев, когда обнаружил, что чертов Питер все еще здесь, топчется и озирается среди отъезжающих машин, как брошенный ребенок.
– Я думаю, Питер, – сказал Замурцев, подойдя и глядя на англичанина поверх запыленной оливковой крыши «Вольво», – думаю, что мне незачем ехать в лагерь.
Флегматичный Питер ожил. Оказалось, что он может говорить быстро и много. Сначала он стал спрашивать какого-то невидимого собеседника, зачем было верить «этому сирийскому министерству», а затем – зачем было верить «этим русским». Андрей попытался объяснить англичанину, что лучше не терять время на слова, а остановить какую-нибудь машину и снова влиться в родную журналистскую среду. Напрасно. Англо-русский диалог продолжался, пока надежда на подобный вариант не была окончательно потеряна. Скоро поблизости остался только последний «Лендровер» охраны, набитый усатыми головами. Все головы смотрели с чугунным любопытством, а одна время от времени кричала в окно: «Месью!» – и вместе с этим криком высовывалась рука, показывающая жестами: валяй, поехали! Замурцев понял, что фишки легли плохо и что в лагерь беженцев придется ехать. Он мрачно повернул ключ в двери, подняв блокирующие шишки, залез с таким же мрачным Питером внутрь, и «Вольво» пустилась догонять хвост каравана, а следом запрыгал похожий на зеленый шкаф «Лендровер».
Оказалось, ехать было недалеко. Всего сорок километров по усеянной валунами пустынной степи, где слева торчал давно умерший черный вулкан, и Андрея очень интересовало, та ли это «шляпа», что была так здорово видна на подъезде к Хасаке, или уже другая. Наконец, потревожив белесую пыль, кавалькада пролетела деревню, поднимая в воздух старые целлофановые пакеты и будоража мальчишек, а дальше асфальт пошел уже свежий, лоснящийся, как аккуратно намазанная черная икра, и по нему ехали еще некоторое время, пока не увидели впереди зеленые ряды палаток лагеря. Автомашины стали останавливаться, мешая друг другу и съезжая в обе стороны на накатанный песок. Андрей, который подъехал последним, поставил «Вольво» с краю, где она не была видна, закрытая другими машинами, но откуда в то же время легко можно было снова выбраться на асфальт.
