Несмотря на то, что отправились они в путь рано, было уже за полдень, когда они спустились с утеса. Опасаясь падающих камней, они выбрались из ущелья сначала на восточный контрфорс, а затем, когда тот стал слишком отвесным, вернулись на западную стену. Через час-два ущелье сузилось и сошло на нет, и, глядя оттуда меж своих ног, Брандох Даэй увидел, как в нескольких длинах копья под ним гладкие плиты, словно срезанные ножом, терялись из виду за краем скалы и взгляд сразу обращался к похожему на мох мерцающему ковру древесных крон, отделенных от них невидимой воздушной пропастью. Тогда, чуть отдохнув, они вернулись по ущелью немного вверх, выбрались на скальный склон, откуда сделали рискованный траверс к новому ущелью к западу от первого, и, наконец, скатившись по обширной осыпи, оказались на мягкой и нежной траве у подножия холма.
Крохотные цветы горной горечавки росли у их ног, а перед ними, словно море, простирался непроходимый лес. Вдали высились вершины Зиа: белоснежные фронтоны Исларгина, указывавший в небо тонкий темный палец Тетрахнампф нан Тшарка, что нависал над Зийским Перевалом, и торчавший над долиной к западу от него массивный бастион Тетрахнампф нан Тсурма. Более высокие горы были по большей части скрыты за этим ближним хребтом, но Коштра Белорн по-прежнему возвышалась над Перевалом. Словно смотрящая из своего окна в высокой башне королева озирала она эти дремлющие в полуденном свете зеленые леса, и чело ее было прекрасно, словно звезда. За их спинами обзор ограничивали уступы и нагромождения огромных усеянных трещинами контрфорсов, вздымавшиеся от края листвы и водоемов к невидимым холодным равнинам Моруны.
Той ночью они спали на холмике под звездами, а на следующий день, спускаясь к лесам, набрели в сумерках на опушку на берегу полноводного Бхавинана. Трава была мягка, как подушка — на ней могли бы танцевать эльфы. Другой берег в полумиле от них зарос серебристыми березами, что спускались к самой воде, стройные, словно горные нимфы. Их ветви мерцали в сумеречном свете, а их отражения колыхались в глубинах могучей реки. В небесной вышине день еще окрашивал слабым теплым светом очертания исполинских гор, а на западе у верховий реки над деревьями показалась юная луна. К востоку от опушки поднималась от речного берега небольшая поросшая деревьями возвышенность размером не крупнее дома, а в склоне ее была пещера.
— Как тебе здесь? — спросил Юсс. — Наверняка мы не найдем ничего лучше этого места, чтобы жить тут, пока не растают снега и мы не сможем двигаться дальше. Ибо, хоть в этой блаженной долине и царит круглый год лето, но в горах сейчас зима, и до прихода весны было бы безумием продолжать наше путешествие.
— Чтож, тогда побудем пока пастухами, — сказал Брандох Даэй. — Ты будешь играть мне на дудке, я же стану отплясывать так, что даже дриады останутся не у дел. А Миварш будет богом с козлиными копытами, которому придется за ними гоняться, ибо, по правде говоря, деревенские девицы давно мне наскучили. О, что за жизнь! Но прежде, чем мы предадимся ей, подумай, о Юсс, вот о чем: время бежит, и мир не стоит на месте. Что случится в Демонланде до наступления лета, когда мы вернемся домой?
— Тяжело у меня на сердце и из-за моего брата Спитфайра, — промолвил Юсс. — О, что за дурацкая буря и дурацкие задержки!
— Довольно напрасных жалоб, — сказал лорд Брандох Даэй. — Ради тебя и твоего брата отправился я в это путешествие, и, как тебе известно, ни разу не случалось такого, чтобы я протянул свою руку и не взял то, что намеревался, и не воплотил в жизнь свои замыслы.
И они устроили себе жилье в этой пещере возле бурливого Бхавинана. У этой самой пещеры праздновали они Йоль, и был этот праздник самым странным в их жизни: сидели они не как прежде, на высоких тронах из рубина и опала, а на поросших мхом берегах, где дремали ромашки и ползучий тимьян; свет им давали не зачарованные карбункулы величественного приемного зала в Гейлинге, а колеблющееся пламя питаемого валежником костра, что освещал не чудесные увенчанные чудовищами колонны, а могучие стволы спящих буков. И вместо усыпанного сияющими самоцветами золотого полога в Гейлинге, изображавшего небосвод, над ними простиралось небо волшебной летней ночи, в котором великие зимние звезды и созвездия — Орион, Сириус и Малый Пес — сверкали в зените, уступая свои привычные пути по южному небу Канопусу и чужим звездам юга. Когда начали перешептываться деревья, был это не скрипучий зимний голос голых ветвей, но шепот листвы и жужжащих в благоуханном воздухе жуков. Кусты были покрыты белоснежными цветами, а не инеем, а неясные белые пятна под деревьями были не снегом, а дикими лилиями и ветреницами, спавшими в ночи.
