Адамчик укоризненно взглянул на соседа. Хотел что-то сказать, даже рот уже приоткрыл, но потом передумал и промолчал. «Странный человек. Вечно над всем насмехается. Ничего святого нет. Как таким людям понять, что у другого на душе. Ну, вот, что хотя бы взвод сейчас переживает. На все ему наплевать. Только себя и знает. Вот уж действительно чужак. Отщепенец какой-то. А еще командир отделения называется».
– Ты чего это рот раскрыл? – неожиданно повернулся к нему Уэйт.
– Да так, ничего…
– Так что же я должен делать? – допытывался Адамчик. – Ну скажи ты мне? У тебя ведь всегда на все ответ есть.
Уэйт внешне невозмутимо продолжал заниматься делом – вдевал нитку в иголку. Продел, спокойно завязал узелок, посмотрел, как получилось…
– Дай-ка мне китель, карман что-то прохудился…
Адамчик, сидевший рядом с ним на рундуке, повернулся, взял лежавший на верхней койке китель, подал его хозяину.
– Так как же мне быть?
– Чего ты пристал ко мне? Я ведь только спросил, что ты тогда видел, вот и все. Хотел узнать, что же произошло на самом деле. И твое мнение. Ну, а раз ты не хочешь об этом говорить, так и ладно. Кончим, стало быть, на этом. Дело-то ведь твое.
– Это-то верно. Да только… – уставившись куда-то в пол, Адамчик ломал пальцы. Перещелкал всеми суставами левой руки, взялся за правую. – Будто я не понимаю. Отлично знаю, куда гнешь. И ты тоже знаешь… что я знаю. Ужасно смешно!
– Тогда чего же ты кипятишься?
– Ничего я не кипячусь. Даже и не думаю. Просто я не такой дурачок, как ты считаешь. Не ловлюсь по дешевке. На твой или на чьи еще приемчики.
– Тьфу ты, гад! – Уэйт дернул рукой. На кончике пальца рубиновой точкой наливалась капелька крови. Он сунул палец в рот, пососал. – Какие еще там приемчики? Чего ты мелешь?
– Ты отлично сам знаешь какие.
– Да нет же. Правду говорю.
– А, брось. Просто добиваешься, чтобы я, как последний дурак, высунул башку, а мне ее – тяп! И поминай как звали. Хитрый больно. Подъезжаешь на кривой. Друга-приятеля разыгрываешь. А все только для того, чтоб я первым рот раскрыл. За чужого дядю вылез. Мне потом пинка под задницу, а ты – чист как стеклышко. Будто и знать ничего не знаешь. Как в тот раз, когда я за Клейна пытался вступиться. Думаешь, я забыл? Где ты тогда был? Где?
Адамчик с горечью усмехнулся. Эта усмешка показалась Уэйту фальшивой, надуманной и в то же время нервозной. Однако он ничего не сказал. Молча слушал…
– Я теперь уж не такой дурак, как был, – снова начал Адамчик…
– Это ты так думаешь?
– Ничего я не думаю. Я точно знаю.
– Да нет, я о том, что будто бы я тебя подбиваю.
– А почему бы и нет?
– Да потому, что смысла же никакого нет в этом. Ну какая мне от этого корысть, сам посуди?
Адамчик неопределенно развел руками. Уэйт вздохнул:
– Так вон, оказывается, куда ты гнешь. Мне, мол, высовываться опасно, и без того на волоске повис, того и гляди в выпуск не попаду. Пусть лучше другие, которые понадежнее себя чувствуют. Так ведь, верно?
– А хоть бы и так! Взять вон тебя и меня. Сам знаешь, какая разница. Тебе бояться нечего. Да ты послушай…
– Чего там еще слушать. Сам-то что собираешься делать?
– Нет, нет! И не уговаривай. Я и думать даже не хочу. – Адамчик в возбуждении вскочил с рундука, сделал движение, будто собирается уйти. – Ты что, по правде что-то задумал? Или только делаешь вид, будто собираешься за Купера вступиться? Так я все равно тут ни при чем, и не рассчитывай. Сделай одолжение, оставь меня в покое. Не хватало еще мне в это дерьмо влезать.
Он демонстративно засунул руки в карманы брюк, снова делая вид, что собирается уйти. И снова не ушел…
– Так тебе что, действительно оч-чень хочется узнать, что я тогда видел? – заговорил он после некоторого раздумья. – Хочется? О'кей! Тогда слушай…
Уэйт поднял голову. Его сосед странно улыбнулся, привалился боком к стойке, которая соединяла верхнюю и нижнюю койки, огляделся…
– То же самое, что и ты, вот что, – сказал он негромко. – Точно то же. Вот так-то. Это тебя устраивает?
– Но если ты видел, то, наверно, и другие тоже видели?
– Какое еще там «наверно»? Все точно видели, и сомнений быть не может. Да только что с того? Даже если бы это видел весь взвод. Все равно ведь никто не признается. Даже рта не раскроет.
– А может, раскроют? Ну не все, так хоть кто-нибудь?
– А может, в дерьме изваляются? Никто – это ведь не просто слово. Никто – значит, что ни ты, ни я, ни кто-нибудь третий, у кого есть в голове хоть капелька здравого смысла, не сделает этого. Да это и не играет роли. Ну пусть кто-нибудь и раскроет рот. Пусть даже не один, а двое. Скажем – ты и я. Думаешь, это что-либо изменит? Ровным счетом ничего. Было нас двое, так двое и останется. Ни одна душа не поддержит. И ты это отлично знаешь. Видел вон этих двух – Брешерса и Тейлора? Решился бы на них рассчитывать? Вот то-то и оно. Останемся вдвоем и вылетим оба с острова коленом под зад, а мордой в дерьме. Только и всего.
