— Если я эльф, тогда кто ты? — спросила она, перестав смеяться.
— Если госпоже будет угодно, я стану тем, кем она пожелает, — как можно изящнее поклонился я. Наверное, со стороны это выглядело очень нелепо, но в этот раз незнакомка не рассмеялась.
— И всё же ты гном. Для призрака слишком уж любезен, обычно они страшные задаваки и зануды.
— Если госпоже так угодно, — опять ответил я, любуясь солнцем в её волосах.
— Правда? — Глаза её округлились, и я понял, что она принимает мои слова за чистую монету.
— Нет, — покачал я головой, — всего лишь человек, просто очень некрасивый.
Я ожидал от незнакомки насмешек или, напротив, слов сочувствия, которые ранили ещё сильнее, но она вдруг сказала:
— Страшнее видали, — и сделала шаг ко мне. — Меня зовут Стелли.
— Мир. — Я вновь поклонился. — Мирис.
— Мир мне нравится больше, — улыбнулась она. — Если ты не гном, значит, ты менестрель?
— Мой отец хочет, чтобы я стал им в будущем.
— А чего хочешь ты?
— Стать нормальным, — вырвалось у меня, и я больно прикусил губу, запоздало запирая себе рот. Но уж что сказано, то назад не воротишь, даже если очень хочется.
И снова эта девочка ответила не так, как я того ожидал:
— Я бы тоже хотела стать нормальной.
Я удивился, что же могло быть ненормального в этой красивой девочке, но спрашивать не стал. Калеки вроде меня знают, как это больно, когда кто-то чужой копается в твоих ранах.
— Сыграй мне, — попросила Стелли, — только негромко: возможно, меня будут искать, а я не хочу, чтобы меня нашли так быстро.
И вновь я не стал задавать вопросов, просто опустился на ствол поваленного дерева и заиграл. Она села рядом. Её золотые, лёгкие, точно птичий пух, волосы касались моей щеки. Никогда я не подпускал так близко к себе чужих людей. Никогда ещё красивая девочка не сидела рядом со мной, обычно они старались держаться подальше, словно моё уродство было заразно. И ещё ни разу в жизни я не играл так, как в тот момент: музыка лилась не из лютни, а из моего сердца. Словно я сам, как героиня баллады, вынул его, и теперь оно сияло нелепым фонариком. Если бы отец услышал меня в тот день, он бы, возможно, передумал делать проклятую лютню. Впрочем, и это уже не остановило бы его. Он больше не принадлежал себе, весь смысл его существования заключался в создании лютни, читающей человеческие сердца. Будь я старше, понял бы это, но в тот момент не осознавал всей опасности.
Я играл и смотрел, как в волосах девочки вспыхивают солнечные искры. Когда мелодия закончилась, Стелли спросила:
— Кто тебя научил так играть — отец или мать?
— Учителя, которых нанимает отец. — Мне хотелось сказать правду: что музыку я понял, встретив демона, а играть научился, увидев её, Стелли, но не смог этого произнести. Вместо этого я сказал: — Моя мать умерла.
— А ты помнишь её?
От вопроса я дёрнулся, как от пощёчины.
— Нет. Она умерла, как только я появился на свет. Наверное, не выдержала такого зрелища, как я. — И снова фраза вылетела невольно, я никогда не произносил её вслух, а вот мне в лицо кричали подобное много раз.
— Глупости, — сказала девочка, — каждый ребёнок для своей матери самый лучший.
— Тебе почём знать? — усомнился я, хоть и ощутил облегчение от её слов. Как бы я хотел в это поверить.
— Знаю, — заверила она меня, — когда-нибудь у меня тоже будут дети, и я буду любить их, несмотря ни на что.
Я недоверчиво хмыкнул.
— А ты уверен, что твоя мать умерла? Что она была человеком и умерла, а не являлась эльфом или гномом и не ушла, оставив тебя в мире людей? — Стелли заговорила с такой горячностью, что я удивился.
— С чего ты взяла?
— Может быть, с того, что я часто так думаю о своей маме, — призналась она торопливо.
— Твоя мать тоже умерла? — решился я на болезненный вопрос. Да, я открывал ей свои мысли, но и она не скупилась на правду.
— Я хотела бы верить, что она была вынуждена уйти в мир волшебных существ. И однажды вернётся ко мне. Знаешь, иногда эти мысли помогают мне не сойти с ума. Не сойти с ума окончательно, — добавила она, мгновение помолчав.
Почему же я сам никогда так не думал? Может быть, потому, что у меня не было повода не верить моему отцу? Да и земельный холмик на городском кладбище тоже не вызвал у меня подозрений. Вдруг мне захотелось, чтобы эта странная девочка оказалась права. Как же была притягательна эта сказка: моя мама — эльф или гном, и она ушла в мир волшебных существ, а я не урод какой-нибудь, а просто другой, просто не человек. Сказка была так хороша, что я потянулся к ней всем сердцем, но тут же одёрнул себя: такие мечты были опасны, они заманивали, как проклятые цветы на Болота, и губили неосторожных. Стелли было позволительно мечтать, она была красива и, судя по костюму, очень богата — таким многое прощается. Свихнувшийся же карлик вызвал бы не умиление, а ещё большее желание причинить ему боль.
— Это всё сказки, — сказал я угрюмо, — в них верят только глупые дети.
— Не хочешь — не верь!!! — Стелли в сердцах рубанула воздух рукой. Нечаянно она задела бабочку, которая упала к нашим ногам сорванным цветком.
