«Поверь мне, ты вполне нормален. И тебе вовсе не обязательно впускать меня в своё сердце. Просто слушай. Хотя если бы ты пустил меня, я бы смогла в тебе кое-что подправить. Ты же хочешь стать как все? Вытянуться, похорошеть? Я могу сделать тебя настолько красивым, чтобы в тебя влюблялись все девушки на свете».
— И зачем тебе это?
«Приятно ощущать себя в живом теле. Ты знаешь, я не могу постоянно находиться в человеке, нужно возвращаться в проклятую деревяшку, поэтому тебе не о чем беспокоиться».
— И ты отравишь моё сердце?
«Люди отравляют свои сердца сами — завистью, ненавистью, желанием обладать… И в этом нет ничего необычного, живёт же так большинство».
Дэмон рассмеялась, и смех этот был звонкий и чистый, как вода в роднике, ему хотелось верить.
— Ты не лжёшь, но можешь хитрить, так? — Я заслушался этим смехом, но не дал сбить себя с толку. Я был менестрелем и умел улавливать фальшь в музыке, а смех Дэмон был музыкой, притом насквозь фальшивой.
«Ты умный мальчик. Но если ты разрешишь войти в твоё сердце, то отравить его я смогу только с твоей помощью».
— Нет, я не пущу тебя в себя!
«Как скажешь, Мир. Я подожду. Поверь мне, я умею ждать».
Мне захотелось разбить лютню, но я сдержался. Лютня была не только творением моего отца и единственным, что осталось от него на память, его самым любимым детищем и заветом для меня, лютня была моей последней надеждой выжить. И как бы ни была она опасна, другой надежды у меня всё равно не было. А несмотря на все мои размышления, я отчаянно хотел жить. Кроме того, лютня была моим шансом добраться до Стелли.
ВЕСЬ ДЕНЬ Я БРЁЛ по дороге: ходьба успокаивала, но постепенно я начал выбиваться из сил. Когда нас догнала очередная телега, Дэмон посоветовала:
«Попросись в повозку».
— Я не могу просить. Да и чем я заплачу за проезд?
«Протяни руку и попроси возницу остановиться, ты устал, ты измотан, — настаивала Дэмон, и я действительно почувствовал, что передвигаю ноги из последних сил. — До следующего города пешком тебе не добраться и к вечеру. А насчёт платы не беспокойся, нет никакой нужды платить деньгами. Иногда люди получают гораздо больше, помогая близкому даром. К тому же у тебя есть музыка».
— Добрый человек! — крикнул я вознице. — Пожалуйста, возьмите меня с собой.
Щёки мои пылали от стыда — я не привык просить, — кроме того, страшно боялся отказа.
Дед скосил на меня глаза, подумал секундочку, а потом крикнул лошади:
— Стой! — и, осмотрев меня с ног до головы, вздохнул: — Ну, что с тобой делать, мальчик, садись, весишь ты немного, для Милочки в тягость не будешь. А если ещё и умеешь играть…
— Умею, — обрадовался я, что смогу оплатить проезд.
— Тогда играй, — кивнул старик, — посмотрим, что ты можешь. С хорошей музыкой дорога короче будет, а плохую всегда можно прервать.
Я взобрался на телегу, взял лютню и, вспомнив слова Дэмон, закрыл глаза и прислушался. Тут же в голове зазвучала мелодия. Мне лишь осталось, коснувшись струн, передать её настолько, насколько хватало моих познаний и таланта. Я вслушивался в музыку и поражался тому, как прекрасно сердце этого человека, ведь Дэмон напевала мне его мелодию. Когда я перестал играть, то увидел, что по щекам деда бегут слёзы. Он утёр их рукавом рубахи, смущённо крякнул и вдруг улыбнулся:
— Словно вот встретил свою первую любовь, мальчик. Дороже её в моей жизни ничего не было. Видел бы ты, как красива она была, моя Али. Ах, Али, я точно увидел тебя вновь. Словно моя память вдруг стряхнула налёт пыли.
— Что с ней стало, с вашей Али? — решился я на вопрос, сам всё ещё находясь под впечатлением от сыгранной мелодии.
— Её семья переехала в другой город. Потом началась война. Я больше её никогда не встречал. Но и сейчас, когда закрываю глаза, вижу, как она танцует. Ах, как она умела танцевать, а петь!!! Мальчик, если бы к твоей музыке добавить её звонкий голосок, то весь мир сбежался бы послушать вас. Однажды Али пела только для меня, мы сидели на берегу реки… А я так и не сказал ей, что люблю её. Не будь таким же глупцом, как я, если любишь девушку, обязательно ей в этом признайся. Другого случая может не представиться. И будешь всю жизнь таскать в себе невысказанные слова, а они такие тяжёлые. Поверь мне, каждое слово о любви должно вылетать в воздух, как Мар. Если ты понимаешь, о чём я говорю. Иначе эти слова умирают внутри твоего сердца, и сердце умирает вместе с ними. — Старик замолчал, размышляя о чём-то, и вдруг спохватился: — Да я вот тут разглагольствую, а ты, наверное, голоден, сынок. Вон там поройся в сумке и возьми, что пожелаешь. А потом, если тебе не трудно, сыграй ещё, порадуй мою старость.
Когда старик высадил меня у трактира в очередном непримечательном городишке, я был скорее удивлён, чем счастлив.
«А ты думал, что я открываю в сердцах только ужасное и грязное?» — поинтересовалась Дэмон.
— Да, признаться, именно так я и думал.
