И Маргарита снова нырнула в толпу. Оставленное Папой людское море закрутилось водоворотами, как воды Красного моря над головами фараонова войска, не обращая внимания на камергеров, призывавших всех перейти в соседний зал, освобожденный для танцев. Кресла и диваны сдвинули к стенам, расписанным фресками, и в зале остались только два кресла, на которых предпочли с комфортом, как и подобало хозяевам, усесться Пьерлуиджи и Орса. У стен на мраморных столиках с позолоченными деревянными ножками расставили чистые бокалы и свежее вино для тех, кто не хотел или не мог танцевать. Остальные же пустились в пляс.
Возле окон собралась толпа разгоряченных вином гостей, все больше и больше терявших над собой контроль. Их внимание привлекли крики, которые давно уже доносились с площади. Элеонора и Рената тоже стали пробираться к окну, упрямо прокладывая себе дорогу среди замысловатых причесок, уже начавших понемногу разваливаться. Удерживая на лице подобающую случаю радушную улыбку, Элеонора крепче сжала руку Ренаты, понизила голос и отпустила очередное ехидное замечание:
— Ба, да они организовали бой быков, прямо как на карнавале! Развлечение как раз в духе Фарнезе.
Она указала на темное пятно, которое пыхтело и брыкалось в загоне посреди площади.
— А что там за совершенно голые люди, в другом загоне, напротив бычьего?
— Это евреи. Они должны принять участие в забеге, и тот, кто победит и выстоит под плевками толпы, получит от Папы отрез драгоценного шелка.
Окаменевшая от такого зрелища Рената прошептала, не отводя глаз:
— Теперь понятно, почему евреи бегут к нам в Феррару. В Риме с ними обращаются как с животными. Худшего унижения не придумаешь.
День выдался не холодным, а скорее зябким. Не все люди, силой или добровольно набранные для забега, отличались молодостью. Они прикрывали срам руками, но потом, озябнув, прижимали руки к груди, и посиневшие от холода гениталии беспомощно болтались между худых ног под обвислыми животами.
— Гляди, женщины указывают на них пальцами и смеются. Что, не видели мужской наготы?
— Евреи все обрезаны, и наши дамы стараются понять, правда ли, что обрезание увеличивает длину фаллоса. Другого случая проверить у них не будет: сочетаться браком с евреем в Риме равносильно смерти.
За их плечами Джулия загадочно прошептала:
— Что за совершенство, что за симметрия, какая геометрия! Быки закончат свой бег у палаццо Фарнезе, как императорская дочка, что выбежала из палаццо Медичи, а прибежала на Кампо Деи Фьори в палаццо Фарнезе. Каково? Сама архитектура помогает Фарнезе. Я бы отправила в забег Пьерлуиджи, и уверена, он обогнал бы быков, даром что больной.
Пораженная злобой Джулии, Рената собралась что-то ответить, но тут вмешалась подошедшая Виттория.
— Вы можете чуть-чуть подождать и не выплескивать свою желчь?
— Хоть всю жизнь. Фарнезе и их ничтожество — не лучшая тема для беседы.
Тем временем в зале началось новое движение, и голос Элеоноры перекрыли веселые крики.
Дамы завертели юбками, а туго обтянутые мужские ноги начали выделывать на полу замысловатые прыжки.
Рената и Элеонора тут же принялись отпускать ядовитые замечания в адрес кавалеров, скакавших, как охромевшие птицы. Виттория внимательно следила, как бы в азарте они не сболтнули чего лишнего.
Пьерлуиджи наблюдал за танцорами и поднялся с места, только чтобы выйти освободиться от вина за занавеску. Там суетились камергеры, без остановки выливая белые урильники, куда гости справляли нужду.
Вернувшись в зал, герцог опустился в кресло, где, как ему казалось, не так заметно было плачевное состояние, в которое его привела болезнь, и протянул руку к хрустальному бокалу, снова полному вина.
Его супруга, герцогиня Пармы, возбужденная повышением мужа, в результате которого она перенеслась из гротов Кастра в самые богатые из итальянских городов, отсутствовала уже давно: ее погнала из зала более существенная нужда.
Послав довольную ухмылку гостям, которые не осмеливались к нему приближаться, Пьерлуиджи поднес к губам бокал, продолжая следить за коленцами танцоров. Его покрасневшие водянистые глаза остановились на Маргарите, в этот момент пересекавшей зал, чтобы выйти, и в них отразилось отвращение. Глаза погасли, и лицо совсем стало похоже на высохшую мумию.
Отвращение вызвал не вид Маргариты, а жидкость, которую он пытался выплюнуть в бокал. Она струйками потекла по губам, пачкая воротник яркими пятнами, какие не оставит ни одно вино. Все выпитое тут же изверглось в приступе рвоты, когда у находившегося поблизости врача вырвался хриплый возглас: «Кровь, это кровь!»
Он наклонился к герцогу, чтобы разобраться, не яд ли вызвал кровотечение, и с облегчением заметил, что у Пьерлуиджи не было никакого кровотечения, просто сам бокал был наполнен кровью. Пьерлуиджи с омерзением швырнул его на пол и отвернулся, чтобы подавить новый рвотный спазм.
Алессандро и Оттавио уже склонились над отцом и сделали знак слугам поднять его и вынести из зала.
