Когда князь Владислав понял, что он коварно обманут, и увидел, что некоторые его люди нерадивы в сражении, его охватил гнев и негодование; в то же время в нем заговорила доблесть. Подобно тому, как громкая труба сзывает на войну воинов, так слова князя разбудили оцепеневшие души его [людей]. «О, чехи, — сказал князь, — вас, прославленных в свое время на суше и море, известных своей доблестью, отличавшихся победами, вас, притом еще при вашей жизни, подвергают издевательствам ваши данники, те, которым вы всегда внушали страх. Оружие ратное висит у воина сбоку; но если оно деревянное, много ли от него проку? Или лишь поляки могут мечи из железа носить? Какой же смысл нам тогда жить? Вечный позор угрожает потомкам нашим. Смотрите, наш хлеб превращен уже в пепел погасший, жилище в огне, а дым облаков достигает, пламя бушует в стране, а ваши сердца не страдают. И коли пламя не жжет ваши души, тогда, значит, сердца ледяные у вас, нет, холоднее льда. Если же сердце ваше устало, то, что же с желудком стало? Почему же [желудок], что голод познал, к справедливости не воспылал? Неужели вас не трогают женские рыданья и вопли, звуки которых достигают высокого неба? Кто может без содроганья слышать крики грудных детей, стоны беременной женщины или плач жены, которую похищают язычники? Кто может воздержаться от слез, если увидит, что его детей, как пискливых ягнят, убивают и отрывают от груди матери. Быть может, это вызывало бы меньшее сожаление, если бы это горе не причиняли столь недостойные. Даже в том случае, если бы я имел всего несколько щитоносцев, то и тогда я не упустил бы сегодня возможности испытать превратное счастье войны!» Вслед за этим князь со своим войском начал переходить реку; не тратя времени на поиски брода, воины в беспорядке — каждый с того места, на котором стоял у берега, — начали бросаться в реку и переплывать ее, готовые умереть за отечество. Горе и причиненная им обида придавали им силы. Они стремились любым способом, как могли, пусть даже ценой своей жизни, лишить врага радости победы. Но польский князь, о котором часто уже говорилось, на следующий день, во время переправы через реку Трутину[550], приказал, чтобы впереди шли все те, кто нес добычу, и те, кто обессилел, так как река не всюду была проходима. Сам князь остановился с легкой конницей на месте, которое, по его мнению, было наиболее удобно для сражения, готовый к сопротивлению и защите своих людей. Часто уже упоминавшийся Детришек[551], сын Бузы, видя, что происходит, отошел и, собрав в одно место стоявших рядом с ним своих воинов, сказал им: «Братья мои и соратники! Если у кого-либо из вас в теле есть частица трусости или боязни смерти, то пусть он или ее скорее отсечет, или теперь же покинет наш строй. Ибо человек, не ведающий того, как прекрасно умереть с оружием в руках, — ничтожнее морской травы».
Убедившись в том, что воины бодры духом и готовы к бою, а было их около сотни, — как волк, который, притаившись, ждет, чтобы неожиданно напасть на стадо, так и он неожиданно с большой силой обрушился на легковооруженную часть вражеского войска. И когда уже около тысячи врагов было повержено, упомянутый волк, подобно бешеному тигру, устремился в гущу врагов; как колосья несжатого хлеба, косил он своим острым мечом тех, кто оказывал ему сопротивление, справа и слева; так длилось до тех пор, пока сам он, засыпанный множеством стрел, не упал на громадную кучу убитых. Тем временем чехи, пошедшие в битву напрямик, обратились, увы, в необычное для них бегство. Собеслав и поляки одержали, таким образом, безрадостную победу, ибо эта война была хуже, чем внутренняя. Сражение это произошло 8 октября. В нем погибли братья Ножислав и Држикрай, сыновья Любомира, и очень много других.
В лето от рождества Христова 1111. При поддержке королевы Сватавы, стремившейся установить мир между своими сыновьями, при посредничестве епископа Германа и услугах пфальцграфа Вацека князь Владислав вернул из Польши, хотя это и не было ему выгодно, своего брата Собеслава[552] и дал ему город Жатец со всей областью, к нему относящейся.
