В глаза бросались и другие отличия. В Лос-Анджелесе мы занимали большие, просторные помещения. Красивая современная мебель и потоки калифорнийского солнца, льющегося сквозь стеклянные стены. А великая «Нью-Йорк таймс» представляла собой унылое зрелище: обшарпанные металлические столы, заваленные грудами бумаг, по углам брошенные в беспорядке сломанные стулья. Судя по всему, окна здесь не мыли несколько лет. Бледные сотрудники сражались с забитыми до упора металлическими ящиками, которые никак не желали закрываться: не хватало места. Лица всех, мимо кого мы проходили, были, как на подбор, землистого оттенка. Казалось, злая волшебница заперла их здесь, и они не могли выйти из здания. За стенами что-то шуршало. Вполне возможно, что мыши. Естественный свет, с трудом пробивавшийся в помещения, едва брезжил. Улыбок я тоже почти не приметила.
Меня протащили через отдел новостей к отделу культуры и представили стольким редакторам, что рука заболела от рукопожатий. Затем меня поставили перед невысокой аккуратной женщиной с коротко подстриженными седыми волосами. На ней был темный брючный костюм — сразу видно, что очень дорогой — и красивые туфли.
— Мы с вами разговаривали, — сказала она, протягивая руку. — Кэрол Шоу. Я хочу сопроводить вас в редакцию отдела повседневной жизни.
Тон ее был таким сухим, что я не могла не спросить:
— Что, там все так плохо?
— Настоящий рай, — сказала она, нажимая на кнопку лифта, — сами увидите.
Выйдя из отдела новостей в отдел моды и стиля, я почувствовала себя в роли человека, пришедшего навестить живущего на чердаке усыновленного ребенка. Комната оказалась еще непригляднее, чем те, которые я только что видела. К тому же там было очень темно, словно кто-то убавил напряжение в лампах до минимума.
— Я собираюсь представить вас множеству сотрудников, но на вашем месте я не пыталась бы запомнить имена, — сказала Кэрол. — Так будет легче.
Голос ее звучал резко — нью-йоркская осторожность, явное предупреждение держать дистанцию.
— Вижу, Кэрол взяла вас на буксир, — сказал косматый мужчина, идущий нам навстречу с протянутой рукой.
Его голос звучал приятно, но напряженно, словно он не вполне мог им управлять. Мятая одежда, лохматая голова, рябое лицо — такого человека я могла бы встретить в Беркли, но уж никак не в редакции «Нью-Йорк таймс».
— Я Эрик Азимов, редактор отдела повседневной жизни. Кэрол не просто мой секретарь, она у нас важная персона. У нее самый лучший дом среди сотрудников нашего отдела. Она живет в великолепном таун-хаузе в Челси, в то время как мне суждено ютиться в жалкой квартире Верхнего Бродвея.
— И тому есть причина, — похлопала его по руке Кэрол.
Я предположила, что причина имеет отношение к репутации дамского угодника, впрочем, по виду на такую роль он явно не годился. Он больше походил на персонажа Р. Крамба,[3] чем на галантного любовника. Подумала, что «Таймс», возможно, не слишком отличается от других газет.
— Домашний раздел, — сказала Кэрол, быстро проводя меня мимо ряда столов, — мода и стиль. А здесь спорт.
Глянула на часы.
— Пора на собрание редакции.
— Спасибо за экскурсию, — сказала я.
— Всегда пожалуйста, — откликнулась она. — Вы собираетесь вернуться?
— Это от меня не зависит, — ответила я.
— Я слышала другое мнение.
И Кэрол пошла прочь.
Собрание проходило в скромной комнате совещаний, вокруг стола, куда менее впечатляющего, чем полированный деревянный прямоугольник лос-анджелесского помещения «Таймс». Редакторы разложили бумаги, и воздух задрожал от накала: началось обсуждение новостей. Из стоящего в центре стола селектора доносился голос представителя вашингтонского бюро, который обрушивал на редакторов поток трудных вопросов. Знают ли они точное количество военнослужащих, которых Клинтон согласился направить в Боснию? Следует ли поместить на первую полосу сообщение об убийстве моряка-гея?
Подключился Лос-Анджелес: рассказал о преуспевающих чернокожих и их реакции на избиение Кинга. После быстро обсудили положение мусульман в Америке и случаи жестокого обращения с детьми.
Я увлеклась и неожиданно поняла то, что до сих пор так упорно отвергала. Возле меня были лучшие умы моего поколения, мне представился шанс работать с ними. Я начала сожалеть о своем поведении.
Но было поздно, весь день я сжигала за собой мосты. Я пришла на последнее собрание, обменялась рукопожатием с главным редактором, Максом Френкелем, и его заместителем, Джо Лиливелдом. Когда они спросили, что я думаю об их кулинарных обзорах, я вернулась к прежней манере:
— Ничего хорошего, — ответила я.
Они явно растерялись.
Я заранее проложила маршрут и храбро шла по нему — рассказывала издателям самой могущественной газеты мира о том, что они делают не так.
