Честь полностью

Асиф никогда не отличался набожностью. Но когда он услышал, что требует от него главарь, его лицо исказилось от боли. Он посмотрел в лицо нависшего над ним мужчины.

— Прошу, — взмолился он. Перед глазами что-то блеснуло, и он увидел лезвие, сверкнувшее на солнце. К горлу Самира приставили нож. Одно неверное движение испуганного мальчика — и трагедии не избежать.

— Хорошо, как скажешь! — вскрикнул он. — Да будет воля Твоя, — воскликнул он и, рыдая, рухнул на землю, а бандит убрал нож.

— Поклянись, — прошипел босс. — Поклянись честью отца, что ты и твоя семья обратитесь в индуизм. Только так вы уйдете отсюда живыми.

— Клянусь. Именем Аллаха клянусь. Клянусь честью отца.

Главарь расплылся в улыбке.

— Вот и славно, — сказал он. — Твой выбор мудр. — Он повернулся к толпе. — Арре, никчемные, помогите этому несчастному господину встать, — насмешливо произнес он. Асиф, дрожа, поднялся на ноги, и главарь крепко его обнял.

— Мой друг по вере, — сказал он. — Пойдем. Сегодня нужно праздновать. Завтра я вернусь с брамином. — Он щелкнул пальцами. — Эй, Пракаш! Иди-ка приведи мадам. Скажи, что ее муж-индуист ее ждет.

— Она не выйдет, — тихо проговорил Асиф. — Я сам ее приведу.

— Идет, — великодушно ответил босс. — А детишки пока побудут с нами. И еще, друг. Даже не думай звонить в полицию, ача? Никто не приедет.

Так все и произошло.

Зенобия вышла на улицу, где ей сообщили об обещании, данном ее мужем. Никто из соседей не вышел посмотреть, как Ризви возвращаются в свою квартиру. Тем вечером босс приказал двум своим головорезам переночевать в квартире Асифа и приглядеть за семьей. Он также забрал их домашний телефон — «всего на денек, ладно?». (Больше они тот телефон никогда не видели.) Босс, которого звали Сушил, вернулся на следующий день и привел брамина. На церемонию позвали соседей.

— Послушайте, — сказал Сушил перед началом церемонии, — я сам дам вам новые индуистские имена.

Так Асиф Ризви стал Ракешем Агарвалом. Зенобию нарекли Мадху — так звали сестру Сушила. «Имена детям можете выбрать сами», — великодушно постановил он. И дал несколько минут на раздумья.

Брамин зажег огонь в небольшой курильнице и поставил ее в центр гостиной, все стены которой занимали книжные полки. Он пел санскритские гимны. Всю церемонию Зенобия проплакала, а Асиф недвижно смотрел в одну точку.

Когда все закончилось, Сушил хлопнул Асифа по спине и сердечно пожал ему руку.

— Теперь меня точно ждет место в раю, — сказал он, словно Асиф сам предложил перейти в индуизм.

Когда разошлись соседи, простоявшие всю церемонию с каменными лицами, Сушил достал коробку конфет.

— Пойдем, — подмигнул он Асифу, — надо обойти соседей и угостить их сладостями. Теперь этот дом на сто процентов чист — в нем живут одни индуисты.

Зенобия с отвращением отвернулась, но Асиф бросил на нее предостерегающий взгляд.

— Пойдем, — сказал он жене.

Они втроем ушли, оставив детей со старым брамином; тот сидел на полу по-турецки и жевал табак безмятежно, как корова — траву. Зинат повернулась к Самиру, который со вчерашних событий не произнес почти ни слова.

— Как ты? — спросила она.

— Нормально, — ответил он.

— Но ты…

— Говорю же. Нормально. Оставь меня в покое.

Зинат кивнула; на ее двенадцатилетнем лице сразу отобразилось понимание. Она всегда считала именно этот миг инициацией во взрослую жизнь: в тот момент она поняла, что лишь гнев способен замаскировать унижение и стыд брата. Ужас и вина переполняли ее, и ей было недосуг размышлять о собственной травме.

Позже, когда родители вернулись в квартиру с пустой коробкой конфет и пустыми глазами, они словно постарели на десять лет. Когда Сушил ушел, мать сказала:

— Они смотрели на нас как на чужих. А Пушпа сказала… — тут она заплакала, — что мы сами виноваты. Что мы их всех подвергли опасности.

— Не упоминай при мне имя этой женщины, — гневно сказал отец. — А ты еще считала ее лучшей подругой. Ведь это она рассказала, где мы прячемся.

— Пушпа? — воскликнула Зенобия. — Но это невозможно. Как она узнала? Нас кто-то видел?

Асиф молча смотрел на Зинат. Та уставилась на него; ее нос покраснел.

— Нам было скучно, — сказал Самир. В его голосе сквозила злоба. — Зинат не виновата. Это вам нельзя было уходить из дома.

Зенобия рухнула на диван, ударив себя по лбу.

— Йа Аллах. Не думала, что мои дети такие идиоты.

— Дорогая, — сказал Асиф, — не вини их. Самир прав. Это все мое тщеславие — я позволил ему одержать верх, повелся на дурацкую премию. Нельзя было оставлять их одних.

Зенобия встала.

— Согласна. Во всем виноват ты. — Почти на пороге она оглянулась и окинула их троих взглядом. На миг ее лицо смягчилось, но потом снова озлобилось.

— Больше не называй меня Зенобией, — сказала она мужу. — Отныне зови меня новым именем, которое дал мне этот зверь. Мадху.