Честь полностью

Говинд злорадно взглянул на Мохана. Потом его лицо ожесточилось.

— Не здесь. При всех. На улице.

У Мохана вырвался утробный рык. Смита не обратила на него внимания и вышла из хижины к собравшимся. Говинд шел рядом.

— Арре, слушайте! — воскликнул Говинд. — Мэмсахиб, приехавшая к нам из самой Америки, хочет кое-что сказать.

Мужчины подошли ближе и с любопытством смотрели на Смиту. Она чувствовала жар от тела Мохана, стоявшего за ее спиной. Ненадолго закрыла глаза, представила, что пришлось пережить папе, когда тот соглашался принять чужую религию; представила, как ответственность за семью ослепила его, заставив забыть обо всем остальном. Так вот, значит, каково это — так сильно любить человека и быть готовым ради него пожертвовать всем, даже гордостью и самоуважением. Пусть Говинд и его братия по-прежнему верят в свои извращенные понятия о чести. Она — дочь своего отца. Он хорошо ее воспитал.

— Извини, — громко сказала она, чтобы все слышали. — Извини, что набросилась на тебя. Я была неправа. Прошу прощения.

Ей показалось, что Говинд понял, что она лжет. Но это было неважно. Она помогла ему сохранить лицо. Он великодушно улыбнулся.

— Я прощаю тебя, — сказал он.

Толпа завопила и заулюлюкала, передразнивая ее слова. Но Говинд шикнул на них.

— Чало, пойдемте. Полиция скоро приедет. Собирайте вещи, и идем.

Они стояли и смотрели, как селяне уничтожают последние улики. Она чувствовала, что Мохан кипит от ярости.

— Извини, — прошептала она. — У меня не было выбора.

Мохан не ответил; он по-прежнему был зол. И она его понимала. Но, в отличие от него, знала, что это такое — когда выбирать не приходится.

Прошло несколько минут. Мужчины затушили факелы.

К ним подошел Рупал.

— Убирайся отсюда, тварь, — прошипел Мохан. — Иначе тебя повесят первым, когда приедет полиция.

— Я просто хотел сказать…

— Чуп. Ни слова больше. И вот что, — Мохан глубоко вздохнул. — Мои люди будут за тобой следить. Обидишь еще хоть одну женщину в деревне, заставишь хоть одну ходить по углям или выполнять другие твои фокусы — и все чиновники в штате объявят на тебя охоту. Понял?

Рупал угрюмо смотрел на него.

— Вы не поняли…

— Я все сказал. Еще одно слово, и я лично прослежу, чтобы тебя повесили. — На лице Мохана проступили капельки пота. — Теперь уходите. Все вы, уходите!

Последние факелы погасли, и процессия двинулась в Виталгаон другой дорогой, чтобы вновь не проходить через Бирвад. Когда они ушли, во дворе повисла внезапная тишина. Мохан взял лампу. Они подошли к хижине Мины и встали рядом, глядя, как она горит.

— Она просила меня поехать с ней, — сказала Смита, — но я, дура, отказалась. Никогда себе не прощу. Я могла бы ее спасти.

— Это вряд ли, — пустым голосом ответил Мохан. — Сегодня ты бы ее спасла. А завтра? А через неделю? Нет, даже Бог не спас бы эту бедную девочку.

— Она там. О боже, Мина там! Поверить не могу, что они ее убили.

— Смита. Скоро они поймут, что я их обманул. И могут вернуться. Я даже не знаю, как мы будем искать ребенка в темноте. Пора.

— Мина сказала, что они спрятались в поле за хижиной.

— А ты уверена, что она тебя узнала и говорила с тобой? Она же…

— Уверена.

Они сели в машину и развернули ее так, чтобы фары светили на темное заросшее поле. Вышли и неуверенно встали в высокой траве на краю поля. Смита взглянула на Мохана, не желая признаваться, что боится мышей и змей. Набравшись смелости, шагнула вперед, словно пробуя пальцами ледяную воду.

— Амми, — шепнула она, — Абру! Вы здесь?

Никто не ответил.

— Амми! — позвала она чуть громче. — Это Смита! Из газеты! Вы живы?

Мохан зашагал по траве.

— Абру! — встревоженно позвал он.

К горлу Смиты подступили рыдания. Где же девочка? Неужели она неправильно расслышала предсмертное бормотание Мины? Она обернулась и хотела уже сказать об этом Мохану, как вдруг замерла. Он пел. Пел!

— Ай дил хай мушакил джина йахан, зара хат ке, зара бах ке, йе хай Бомбей мери джаан^[70], — тихо пел Мохан.

— Ты что делаешь?

— Тихо. Я пел эту песню Абру. Ей понравилось. Она поймет, что это я. — Он снова запел.

Зашуршала трава, и навстречу Мохану метнулся маленький зверек. Смита вскрикнула и закрыла рот рукой. А потом рассмеялась. Ну конечно! Маленькая Абру обнимала Мохана за колени. Они нашли ее.

— Ох, малышка, — Мохан наклонился и подхватил ее на руки. — А где же амми?

Абру махнула рукой за спину.

— Амми! — позвал Мохан чуть громче. — Где вы? Надо уезжать.

Послышалось кряхтение, амми встала в траве и вперевалку двинулась им навстречу.

— Йа Аллах! — воскликнула она, приблизившись. — Это правда вы? А эти бешеные псы? Ушли? — Тут Амми увидела дымящуюся хижину. — Сожгли, — сказала она, ни к кому не обращаясь. — Во второй раз сожгли. — Она взяла руки Смиты в свои ладони. — Я слышала ее. Слышала крики. Они пытали ее, как скотину на бойне. — Она взглянула на внучку. — Я закрыла девочке рот, а потом вспомнила, что она не говорит. Поэтому закрыла рот себе. Но лучше бы закрыла уши. Лучше бы не слышала того, что мне пришлось услышать.