– Он говорит, что просить руки девушки положено по-другому. Где твои родители?
– Моя мать умерла, – солгал Эдим. – А отец тяжело болен. – Это, по крайней мере, было чистой правдой. – У меня есть два брата. Старший, Тарик, для меня как отец. Я уже послал ему телеграмму.
Погрузившись в напряженное молчание, все трое прихлебывали чай, заедая сушеными финиками. Наконец отец Джамили произнес:
– Ты не можешь на ней жениться. Она уже сосватана.
– Что?!
Эдим ушам своим не поверил. Почему она это скрыла? Он повернулся к деревенскому голове, но тот отвел глаза.
Снова перейдя на ломаный турецкий, Берзо сообщил:
– Она обручалась нашему родственнику. Следующий год будут жениться.
– Но…
– Если хочешь мою дочь, берешь Пимби. Она такая же. Любить одну, любить другую.
Эдим покачал головой, в глазах его вспыхнул дерзкий огонек.
– Нет. Я хочу жениться на Джамиле. Никто не заменит мне ее. Выдайте Пимби за своего родственника.
Берзо допил последний глоток чая, вытер губы и издал нечто вроде утробного ворчания.
– Такого не бывать. Мой последний слово.
Когда Эдим и его спутник вышли в сад, юноша всплеснул руками и заорал:
– Что это значит?!! Объясните мне, наконец! Почему вы скрыли от меня, что она сосватана?!!
Деревенский голова невозмутимо вытащил кисет и принялся сворачивать папиросу.
– Год назад Камила, старшая сестра Джамили, собралась замуж. Но перед самой свадьбой между двумя семьями вспыхнула ссора. Не помню, в чем там была причина, но кончилось дело скверно. Берзо отменил свадьбу. Семья жениха была так этим оскорблена, что они похитили Джамилю.
– Что? – выдохнул Эдим.
– Несколько дней они ее где-то прятали. Потом Берзо послал к ним гонца и сообщил, что согласен на свадьбу Камилы. Тогда они вернули Джамилю.
– И что они… с ней сделали?
– Гмм, этого никто не знает. Они утверждали, что никто к ней пальцем не прикоснулся, но они могли и соврать. Сама девушка никому ничего не рассказала. Ее отец несколько раз поколотил ее, но так ничего и не добился. Ее осматривала повитуха. Сказала, у Джамили нет девственной плевы, но некоторые девочки бывают такими от рождения.
Эдима била дрожь.
– Тут пришла хорошая новость, – продолжал его собеседник. – Семья жениха Камилы выразила согласие взять Джамилю в качестве невесты для своего престарелого родственника. Вдовца. Так что ее честь спасена.
– И вы об этом знали! – с укором выдохнул Эдим.
– Голова обязан знать все, что происходит в его деревне.
– Почему же вы мне ничего не сказали?
– Думал, судьба смилуется и ты все-таки ее получишь. К тому же ты должен был все узнать сам.
Эдим, охваченный гневом и досадой, слушал вполуха.
– А я-то считал вас своим другом! Полагался на вашу мудрость!
– Никто из живущих на земле людей не наделен одной лишь мудростью, – возразил деревенский голова. – Все мы наполовину мудрецы, наполовину глупцы. Мудрость и глупость неразделимы. Точно так же, как неразделимы гордость и позор.
Но Эдим, не слушая его, ускорил шаг. Он почти бежал, точно за ним гнались. Только на этот раз его преследовала вовсе не свора бродячих собак. Джамилю он отыскал в доме по соседству. Вместе с женщинами разных возрастов она ткала ковры. Увидев, что он заглядывает в окно, женщины принялись хихикать и прятать свои лица. Джамиля резко вскочила и выбежала на улицу.
– Что ты здесь делаешь?! – воскликнула она. – Ты меня позоришь!
– Позорю? Да, без позора здесь не обошлось, – процедил Эдим. – Именно это слово лучше всего подходит к тому, что случилось.
– Да что такое случилось?
– А об этом мне должна рассказать ты. Странно, что ты так долго молчала.
Взгляд Джамили стал жестким и непроницаемым.
– Хорошо, если ты этого хочешь, давай поговорим.
Они прошли на задний двор, где в тандыре недавно пекли лепешки. Огонь уже погас, но несколько искр по-прежнему посверкивали в груде пепла. Зеленые островки травы напоминали, что приход весны неизбежен.
– Твой отец сказал, что ты, возможно, не девственница.
Эдим не собирался говорить так откровенно и резко, но слова вырвались сами собой.
– Он так сказал? – спросила Джамиля, избегая смотреть ему в глаза.
Эдим ожидал бурной реакции, ожидал, что она будет протестовать, возмущаться, убеждать его в своей непорочности, а в качестве последнего аргумента разразится рыданиями. Но Джамиля была до странности спокойна.
– А ты? – спросила она, глядя ему в лицо.
– Что – я?
– Что ты на это ответил?
Подобного вопроса Эдим никак не ожидал.
– Я хочу знать правду! – заявил он.
– Все зависит от того, что ты хочешь считать правдой.
Ком ярости, горький, как желчь, подкатил к его горлу.
– Заткнись. Хватит меня дурачить.
– Но я не думала тебя дурачить, – пожала плечами Джамиля, и во взгляде ее красивых глаз мелькнула усталость. – Ты будешь любить меня, если это правда?
Эдим молчал. Он хотел сказать «да», но язык не слушался. Не в силах смотреть на нее, он отвернулся и уставился на вершины далеких гор.
– Похоже, мне вряд ли доведется увидеть золотые тротуары Стамбула, – долетел до него ее тихий голос.
