Честь полностью

Тетя Пушпа улыбнулась и села на стул.

— Спасибо, дочка, — сказала она, и Смита направилась на кухню. А Пушпа вдруг наклонилась и влепила Чику затрещину. — Видишь? Видишь, как твои друзья относятся к старшим? Не то что ты, никчемный грубиян! Ты хоть раз принес бедной матери стакан воды? Посмотри на этих детишек! Читают умные книжки, а ты только и знаешь, что смотреть картинки в тупых журналах про кино.

Чику тер ушибленную голову и смотрел на мать волком. Он по-прежнему не сводил с нее глаз. Когда Смита вернулась в гостиную, Пушпа протянула руки и усадила ее на колени.

Даже много лет спустя Смита чувствовала прикосновение ее влажной кожи и помнила запах ее любимых духов. Как примирить это воспоминание с холодным приемом, который ей недавно оказали? Как могла эта ласковая женщина, рядом с которой Смите было так тепло и безопасно, оказаться предательницей? Их семьи были очень близки; все детство они ходили друг к другу в гости. Смита представила, что они с Чику поменялись ролями и это ее родители остались в стороне и не защитили его. Но ее воображение отказывалось рисовать эту картину. Отец с мамой не были идеальными людьми. Но за годы работы зарубежным корреспондентом она узнала, что в любой стране, в любой кризисной ситуации всегда есть люди — меньшинство, — плывущие против течения. Ее родители принадлежали к этому меньшинству. При мысли об этом ее сердце растаяло от благодарности, но тут она вспомнила, что одного из этих хороших людей уже нет в живых. Она закусила нижнюю губу, чтобы не заплакать.

— Почти приехали, — сказал Мохан, и Смита молча кивнула. Она пока не хотела говорить и ждала, пока уляжется душевная боль, чтобы спокойно посмотреть в лицо убийцам Абдула. Надо «быть в моменте», как сказала бы ее инструктор по йоге из Бруклина.

Грунтовая дорога привела их к небольшому скоплению лачуг, беспорядочно разбросанных по деревне. Впрочем, сразу было ясно, что люди в Виталгаоне чуть более зажиточные, чем в Бирваде. У входа в хижины толпились куры, бродячие собаки и маленькие дети; собаки подбежали к машине и завыли. Подошли двое селян в саронгах и уставились на Смиту. Мохан опустил окно.

— Мы ищем братьев — Арвинда и Говинда, — сказал он. — Где их найти?

Один из селян многозначительно улыбнулся.

— Судья-сахиб вынес решение?

Смита заговорила прежде, чем Мохан успел ответить.

— Можете показать, где они живут? — холодно спросила она.

Селянин похотливо ухмыльнулся, обошел автомобиль и наклонился к ее окну.

— Они больше не живут с нами, простыми бедняками. — Он указал на главную дорогу. — Езжайте туда и на первом перекрестке сверните налево. Увидите маленький кирпичный дом. Там они и живут. Дом построен на заработки сестры. Да, той самой, которую они сожгли, когда деньги перестали капать.

— Вы рассказали об этом полиции? — спросила Смита.

Селянин покачал головой.

— Арре, мадам, зачем нам тут какая-то полиция-малиция. Говинд из нашей касты, так? Мы не хотим, чтобы у него были неприятности с полицией. — Он нахмурился. — Хоть я и не одобряю, что он сделал с бедной девочкой. То, что он убил этого мусульманского пса, — это ладно. Но девочку они тронули зря. Нет, надо было просто вернуть ее домой, запереть, и пусть бы им готовила и убиралась.

Мохан бросил на Смиту предостерегающий взгляд и заговорил прежде, чем она успела ответить:

— Ладно, бхай, спасибо за помощь.

— На здоровье, — ответил селянин. — Эта история скоро забудется. Вот увидите.

Когда стало ясно, что мы с Радхой собираемся и дальше работать на фабрике, мужчины из нашей деревни разозлились.