«Я, полковник Марков, подтверждаю, что 16 января 1917 года совершил нападение на генерал-майора Соколова с целью завладеть казенным пакетом, скрепленным пятью сургучными печатями, для передачи его полковнику Ассановичу. Предполагаю, что насильственное изъятие пакета на имя военного министра Беляева, доверенного генерал-майору Соколову вр.и.д. наштаверха генералом Гурко для передачи г-ну военному министру в Петрограде, должно быть совершено с целью последующего шантажа господина генерал-майора Соколова.
Для захвата письма мною был применен снотворный порошок, высыпанный в чай его превосходительства генерал-майора Соколова. Сей документ составлен и написан собственноручно мною, полковником Марковым, для удовлетворения генерал-майора Соколова, в чем приношу ему также свои извинения.
16 января 1917 года,
Соколов принял книгу с документом и убрал пистолет во внутренний карман френча. Марков, казалось, вместе с волей к сопротивлению потерял и физические силы. Он обмяк и как куль обвис на бархатном диване, то и дело потирая горло и прокашливаясь. Соколов холодно смотрел на него. Он успел спрятать книгу в саквояж и, взяв стакан с чаем, принесенный для Маркова, сделал несколько глотков. Он был зол. Опасность, блеснувшая как молния, мгновенно вывела его из благодушного состояния. Он был готов действовать и сражаться, но перед ним сидел расслабленный полковник, на которого противно было смотреть.
— Выпейте своего зелья и идите отоспитесь! — приказал он Маркову. Полковник отпил половину стакана, желая еще раз доказать своему победителю, что он покушался не на жизнь его, а только на конверт, о содержании которого он, по его словам, не имел представления. Затем поднялся и нетвердыми шагами подошел к двери.
— Завтра с утра придете ко мне, я вам скажу, что надлежит делать! — снова приказал Соколов. Он тщательно запер дверь за Марковым, накинул цепочку и отодвинул язычок двери так, чтобы она не могла открыться. Затем поужинал, вызвал официанта и, открыв дверь наполовину, передал ему поднос с посудой и щедрые чаевые.
— Позовите проводника накрыть постель, — попросил он.
Официант проявил искреннюю радость по поводу доброты генерала, и через минуту появился такой же благожелательный проводник. На всякий случай Соколов сел в угол, где только что был Марков, но ничего подозрительного в действиях проводника не обнаружил. «Прислуга поезда, кажется, не замешана», — с облегчением подумал он, раздеваясь. Но браунинг положил на всякий случай так, чтобы он был под рукой.
Алексей долго не мог заснуть в эту ночь. Перед его мысленным взором проходил то поединок с Марковым, то вспоминалось «Письмо с фронта» с его последовательной логикой революции. Поступок Маркова отражал всю глубину падения многих представителей офицерства. Это проклятая война разлагает Россию, губит ее… Пророчество неизвестного автора письма о конце войны и насилии, наступление революции, в которую верит, словно в бога, Настя, поистине могло быть только приближено такими, как Ассанович и Марков.
Алексей понимал, что какая-то влиятельная организация открыла «сезон охоты» на него. В их игре сделан только первый шаг. Он напряженно размышлял о причинах этой игры.
А что за цели преследовал Марков? Он выполнял поручение Ассановича… Почему Ассановича? Алексей вспомнил, что совсем недавно его завлекали в заговор против царя. Почему именно его? Почему именно вокруг Соколова плелась какая-то крупная интрига?
Ему пришли на ум намеки некоторых старых сослуживцев о заговоре. «Может быть, здесь разгадка сегодняшних событий? — предположил Соколов. — Но, во-первых, я не командую частью, которую мог бы повести на дворцовый переворот, во-вторых, я недостаточно влиятельное лицо, чтобы уж так непременно нужен был в заговоре. Я не располагаю никакими военными каналами прямой или родственной связи с высокими персонами. Впрочем… Может быть, кому-то и зачем-то требуются мои каналы связи с Болгарией и Чехией, а возможно, и с Веной? Может быть, кое-кто из заговорщиков желает получить именно эти связи для своих личных целей? А может быть, они хотят с их помощью заключить сепаратный мир с дунайской монархией?
