Это уже вторая попытка подхода ко мне, и теперь Марков может постараться убрать меня, как свидетеля его поражения и невыполненного задания. Он на это вполне способен… Придется и на родной земле не забывать об осторожности, тем более что выстрел в меня может быть легко приписан проискам германской или австрийской разведок, о которых стало так модно говорить…» — думал Алексей.
«Как же мне теперь построить контригру? — размышлял он дальше. — Ведь они на этом не остановятся… в этой связи — что именно сказать Маркову, когда он завтра придет ко мне? А придет ли он вообще? Сможет ли он после такого поступка появиться перед моими глазами? Ведь Марков — человек самолюбивый и жестокий. Для него это не просто неудача, а опасный провал. Пожалуй, он все-таки придет, потому что деваться ему некуда. Его расписка, если я дам ей официальный ход, поставит под удар всю организацию, а этого Маркову не простят. Пожалуй, в его интересах сказать, что он и не пытался выкрасть письмо, потому что… я все время был не один, случайно кто-то ехал со мной. А потом? В Петрограде? Ведь он должен довести дело до конца значит, и в Питере он представляет опасность. Только бы эта грязная возня не коснулась Насти! Вообще-то я нужен им живой. Поэтому опасность в Петрограде может исходить только от Маркова — он захочет устранить меня вообще. В поезде он вряд ли решится на что-либо серьезное, ведь поезд воинский. Ну что же — предупредим его и об этом.
Теперь о контригре. Я могу противопоставить им только выдержку — надо держать ухо востро, ибо за самым невинным шагом любого человека, вплоть до самых высших сановников, может скрываться начало провокации. И прежде всего — сдать пакет Беляеву немедленно по прибытии. А там видно будет… как они после этого будут строить тактику…»
Возбуждение Соколова постепенно проходило. Как у всякого здорового человека, у него после резкого подъема всех сил для отражения опасности наступала усталость, клонило в сон. Он повернулся на бок, уткнулся носом в бархатную спинку дивана и заснул. Сон его был крепок и восстановил силы.
Утром он тщательно побрился, легко позавтракал и, глядя в окно на заснеженный пейзаж, краем глаза не выпускал из поля зрения и входную дверь. Часов в одиннадцать раздался осторожный стук.
— Войдите, — громко, спокойным голосом пригласил Соколов.
Дверь открылась вбок, и вошел напряженный, как струна, Марков. У порога полковник вытянулся по стойке «смирно» и, как положено по уставу, приветствовал генерала.
Соколов жестом показал ему на диван. Он не хотел начинать разговор первым и выжидал, когда полковник хоть что-то скажет.
Марков начал с извинения, но оно звучало так злобно, что Соколов усмехнулся.
— Господин полковник, я вам назначил эту встречу не для того, чтобы слушать пустые слова. Я полагаю, что необходимо предупредить вас не делать более необдуманных шагов в отношении меня. Особенно в ближайшие два дня, пока я не вручу благополучно пакет господину военному министру. Я не позволю ставить мою честь под сомнение. Стреляю я пока неплохо…
— Но я… — пытался что-то сказать Марков.
— Можете считать это последним предупреждением перед тем, как я спущу курок… — холодно перебил полковника Соколов, и его глаза блеснули сталью. — Не вздумайте также подсылать ко мне кого-либо или стрелять из-за угла. Во время войны такие номера неизбежно кончаются казнью через повешение исполнителя и заказчика…
— Я клянусь! — хрипло, севшим голосом ответствовал Марков.
— Лучше скажите-ка, что вы об этом знаете, — прервал его Алексей…
— Клянусь — ничего, кроме того, что Петр Львович приказал изъять у вас тайно этот пакет. А потом вас хотели загнать в угол, на этой основе завербовать.
— Сколько человек вашей группы едет в этом поезде?
— Я один, — ответ Маркова.
— Сколько человек вас будет встречать в Петрограде? — так же холодно и спокойно, словно на следствии, продолжал допрашивать Соколов. Маркова явно нервировал его тон.
— Только один офицер с авто из Генерального штаба…
