Мезенцев вспомнил другой Зимний. Последний царский прием в день крещения четырнадцатого года. Блеск мундиров и аромат придворных духов. Декольтированные платья, сверкание драгоценностей, буйную атаку на столы с яствами… Генерального штаба полковник Соколов беседует с Ноксом… "Где-то теперь Алексей Соколов? — подумалось ему. — Где его жена, в которую я был так безнадежно влюблен!.." Александр слышал, что Соколов служит на Западном фронте. Коллеги считают его почти большевиком, а ведь он — очень порядочный человек… Жаль, что в водовороте событий так и не нашлось повода, чтобы нанести визит Анастасии. Господи, что же такое творится, когда не найдешь времени, чтобы повидать даже самых милых тебе людей?
В унисон этой тоске по старым добрым временам оказалась атмосфера Серебряной гостиной. Министры ходили взад и вперед, собирались группами, что-то тихо говорили друг другу, будто при покойнике. Общее настроение, пасмурный день за окнами, холодная Нева вызывали озноб в жарко натопленных помещениях.
Ровно в двенадцать Коновалов, оставшийся за председателя, открыл заседание. Его круглое, гладко выбритое лицо было печальным и усталым. Он сделал сообщение, из коего явствовало, что большевистское восстание развертывается для Смольного весьма успешно, а полковник Полковников вместе со всем округом ничего серьезного им противопоставить не может. Полковников в прострации, Керенский уехал, помощи нет, адмирал Вердеревский подал вчера в знак солидарности с Верховским в отставку, но ввиду трудного положения сегодня еще пришел на заседание, казаки отказываются выступать без пехоты в поддержку правительства…
Коновалов чуть не плакал. "Все плохо, очень плохо… черт знает чем это все кончится… Власть, даже призрачная, ускользает из рук".
…Боевая атмосфера царила в Смольном. Ленин только что закончил воззвание "К гражданам России!". Текст его Настя перепечатала и отправила в типографию. Она запомнила слова, написанные Ильичем, на всю жизнь:
Еще утром в Смольном сформирован полевой штаб Военно-революционного комитета. Произошло это в комнате, где стоял «ремингтон» Анастасии и где на всякий случай хранилась в шкафу ее сумка санитара. Николай Ильич Подвойский собрал Бубнова, Антонова-Овсеенко, Чудновского и Еремеева. Помахав какими-то бумагами, он сообщил, что от ЦК имеется поручение сформировать из этих товарищей и его самого полевой штаб Военно-революционного комитета.
— Надо обсудить, как арестовать Временное правительство. Имейте в виду, что уже напечатано воззвание о переходе власти в руки Совета… Так что брать министров надо быстро… С чего начнем?
— Прежде всего нужен план Петрограда, — говорит кто-то.
Приносят огромную простыню плана. Она не умещается на столе. Ее общими усилиями вешают на стену.
— Николай Ильич! Освети обстановку…
Подвойский рассказывает. Длинный, худой, он показывает на плане, какие силы на стороне большевиков, кто защищает Зимний и Мариинский дворцы, какие из полков и частей в Петрограде остаются нейтральны.
По просьбе Подвойского Настя ведет протокол. Она поражается, с каким профессионализмом "генералы революции" намечают тактику и стратегию действий. Алексей давно уже разъяснил ей их различие. Помнит она и его лекцию о военной науке, которую слушала с таким удовольствием у Шумаковых в день, когда они познакомились. Теперь же единственный военный в штабе вольноопределяющийся Чудновский, а четверо других штатские, профессиональные революционеры, сидевшие по тюрьмам и каторгам. В эту минуту, когда решается судьба страны, а может быть, и всего мира, они деловито подсчитывают резервы, ищут и находят слабые позиции у противника, готовят оперативные документы…
