Двадцать первого бастовали все мастерские завода. Никто, кроме солдат, не вышел на работу. Напротив Огородного переулка, в помещении лазарета, расположенном на втором этаже Путиловского потребительского общества, усилились строгости против солдат-измайловцев, рота которых была еще с начала февраля поставлена здесь на постой, как говорили, в целях охраны военного завода от германских шпионов. На самом деле — и это теперь поняли не только большевики, но и все — солдат расквартировали поблизости от цехов на случай возможных беспорядков, затеваемых слишком часто в последнее время рабочим сословием.
Однако когда на улицах Путиловского района появлялись одиночки-солдаты или небольшие их группы, вокруг них сразу же закипала толпа из путиловцев, тентелевцев, текстильщиц Екатерингофской мануфактуры, рабочих завода «Тильмас». Солдаты, виновато улыбаясь, охотно вступали в душевные разговоры.
— Мы ведь тоже люди, — говорили они, — и вас трогать не будем… Хоть нам и дали по двести боевых патронов, но время теперь не то. Куда они пойдут, патроны-то, неизвестно, но только не в вашего брата забастовщика…
— В воздух али назад? — интересовались дошлые мастеровые.
— А куда надо, туда и пойдут, — уклончиво отвечали солдаты.
Особенно большевики не оставляли своим вниманием измайловцев. Они подсылали к ним партийцев-агитаторов из числа солдат, работавших на Путиловском заводе. Эти «землячки», уже повоевавшие на германской, раненые или отозванные как квалифицированные мастера на завод, исподволь вели среди своих товарищей измайловцев революционную пропаганду. А когда забастовали все цеха завода и у станков остались только солдаты, пропаганда большевиков в серых шинелях еще усилилась и пошла на два фронта — против роты в Огородном переулке и против выслуживавшихся своих же в мастерских.
Весь день двадцать первого прошел на Путиловском в агитации среди солдат. Они участвовали во всех собраниях и митингах на заводе, но еще боялись проявить большую активность из-за угрозы военно-полевого суда или ссылки на передовые позиции. Большевики говорили солдатам:
— Идите с рабочими, ничего вам не будет за это! Скажите, что вас силой не допустили к станкам…
Солдаты осторожничали, интересовались:
— Просто бастовать будем или до оружия дойдет? Нам ведь знать надобно, а то ежели до стрельбы дойдет, то и у вас и у нас одна ставка — голова с плеч! А если стачкой побаловаться и кончить, то нам, солдатам, голову снимут, а вам ништо!
Так и гадали целый день в пустых мастерских солдаты, почти не работавшие в этот день: дойдет до стрельбы или администрация в отступление пойдет, рабочие прибавку к жалованью получат, а что солдатам? Каторга?..
В среду 22 февраля утром на Нарвской заставе около Путиловского завода лежал необычно чистый вчерашний снег. Трубы бастовавшего гиганта еле теплились, сажи выбрасывали мало. Солнечно, морозно. Толпа рабочих, как обычно, утром подтянулась к проходным. Ворота были наглухо закрыты правление объявило локаут. Все оказались уволенными. Возникли стихийные митинги прямо подле объявлений об увольнении. Большевики предложили выбрать по одному делегату от цеха и создать стачечный комитет. Прошло единогласно. Даже гвоздевцы и анархисты, впрочем весьма малочисленные на Путиловском, поднимали руку за.
Выборные собрались рядом с Огородным, в помещении рабочей больничной кассы, где уже обсуждали ситуацию многие члены Нарвского районного комитета большевиков. Скороходов предложил вынести резолюцию: "Приостановить работы на всех заводах заставы. Разойтись по городу и призвать другие районы поддержать стачку на Нарвской заставе". Это решение, словно по беспроволочному телеграфу, мгновенно достигло рабочих на «Треугольнике», химическом, других заводах столицы. Когда путиловские гонцы пришли в Выборгские и другие районы, многие заводы и фабрики там уже бастовали. Забастовка на Путиловском стала долгожданным набатом.
В тот же день, под звон колоколов Федоровского собора в Царском Селе, где государь всея Руси только что отстоял на утрени литургию преждеосвященных даров, в два часа дня литерные синие поезда отошли от станции Александровская. Отъезд царя заранее не планировался. Он поехал потому, что Алексеев, только что прибывший в Ставку из Крыма, где он вроде бы лечился, по прямому проводу вызвал верховного главнокомандующего под благовидным предлогом на фронт. Видимо, заговорщики решили приступить к осуществлению своего плана, а царь, находящийся поблизости от Петрограда, да еще в окружении верных ему войск, воодушевленных его присутствием, мог оказаться помехой "пасхальной заутрене", которую ему готовили.
