Группа остановилась посредине зала, под средней из семи люстр с двуглавыми орлами наверху. Шульгин, не желая отвечать, посмотрел на этих орлов. Он был с Керенским в далеких и враждебных думских лагерях, пикировался на заседаниях и теперь думал, что ему ответить этому нахалу. Неожиданно он перевел взор с орлов на изборожденное лицо Керенского и выпалил, словно картечью:
— Ну, если вы так спрашиваете, то позвольте, в свою очередь, спросить вас: по-вашему-то мнению, что нужно? Что вас удовлетворило бы?
Керенский блеснул глазами.
— Что?.. Да, в сущности, немного!.. Важно одно: чтобы власть перешла в другие руки.
— Чьи? — спросил Шульгин. Он не ведал, вероятно, что Керенский выбран генеральным секретарем ложи, рвущейся к власти.
— Это безразлично! Только не бюрократические… — Александр Федорович не договорил, он явно имел в виду что-то определенное. Шульгин слышал о правительстве «общественности», сформированном еще в 15-м году на квартире у Прокоповича и Кусковой, поэтому возразил нарочно:
— Почему не бюрократические? Я думаю, именно в бюрократические, только в другие — толковее и чище… Словом, хороших бюрократов. А эти «общественные» ничего не сделают!
— Почему же? — нервно возразил Керенский.
— Да потому, что мы ничего не понимаем в этом трудном деле! Не знаем техники, а учиться теперь некогда, — вмешался Маклаков.
— Ну, пустяки какие! Ведь сохранится весь аппарат власти. Всякие там секретари, столоначальники…
Скобелев хотел что-то сказать, но от волнения стал сильно заикаться:
— Д-д-д-довер-рие н-н-на-р-р-о-д-а…
— А что еще вам надо? — снова резко спросил Шульгин. Ярый монархист, он чувствовал себя прескверно оттого, что вынужден был вот так, посреди огромного зала, беседовать с трудовиком, почти эсером.
— Да еще там свобод немножко! — легкомысленно махнул Керенский рукой. Ну там — печати, собраний и прочее такое…
— И это все? — иронически сощурился элегантный, с тонкими усиками, стройный, но малорослый Шульгин.
— Все пока… Но спешите… спешите… — Керенский, подхватив Скобелева под руку, круто развернул его тщедушную фигурку и умчал в другой конец зала. Шульгин вслед им только развел руками.
В это самое время особый, думский телеграф отстукивал в Могилев на имя верховного главнокомандующего телеграмму председателя Думы Родзянко. Толстый, но неспокойный человек, прочно державший в своих полных руках бразды правления российским «парламентом», обращался к государю:
Родзянко нарочно сгустил краски. Но старый политик в последний раз предлагал себя в спасители монархии. Копию телеграммы он предусмотрительно направил всем главнокомандующим фронтами.
Армия и здесь выходила на первый план в эти решающие дни.
…Спокойный, как каменная статуя, граф Фредерикс медленно вышел из кабинета государя в губернаторском доме и столкнулся с нервно дымящим папиросой, вечно пьяненьким коротышкой флаг-адмиралом Ниловым.
— Что сказал его величество по поводу телеграммы Родзянки? — выпалил Нилов снизу вверх в морщинистое, с пустыми выцветшими глазами, лицо министра двора.
— Он сказал, — механически повторил старец, — он сказал: опять этот толстяк Родзянко написал мне разный вздор, на который я ему не буду даже отвечать…
В ночь на двадцать седьмое в столице Российской империи не спало очень много людей. Большевики все были в боевой готовности. Правительство и власти планировали новые расправы. Вся думская «общественность» нервничала, выжидая, куда повернут события.
