Нобунаге, похоже, хотелось поскорее переменить тему беседы. Хамбэй, однако же, отнюдь не собирался с такой легкостью принимать даруемого прощения. Нобунага велел ему забыть обо всем, предоставить этому происшествию и памяти о нем порасти травой, но на лице у Хамбэя не было и тени радости.
– Ваша светлость, мое ослушание может принизить ваше величие в глазах людей. Если вы соблаговолите сохранить Сёдзюмару жизнь потому, что его отец Камбэй оказался доблестным и ни в чем не повинным человеком, то позвольте этому отроку доказать вам, что он достоин проявленного по отношению к нему милосердия. Высшей же милостью по отношению ко мне стало бы повеление совершить достойное деяние во искупление моей вины. Я ведь ослушался вашего приказа.
Хамбэй произнес эти слова с такой искренностью, словно был готов прямо сейчас проститься с жизнью. А затем вновь простерся ниц в ожидании решения. Именно этого и хотелось Нобунаге с самого начала.
Еще раз получив прощение князя, Хамбэй шепнул Сёдзюмару, чтобы и тот в свою очередь произнес слова благодарности. А затем вновь обратился к Нобунаге:
– Сегодня, возможно, мы видимся с вами в этой жизни в последний раз. Я молю Небо ниспослать вам грандиозные победы на полях сражений.
– Как странно звучат твои слова! Неужели ты собираешься опять ослушаться меня? Ну-ка объясни, что ты имеешь в виду?
– Мой господин, обратите внимание на то, как одето это дитя, – сказал Хамбэй, бросив взгляд на Сёдзюмару. – Ему предстоит отправиться в Хариму и сражаться там вместе с отцом; мальчик одержим решимостью отличиться в бою, препоручив свою судьбу воле Небес.
– Что?! Он хочет сражаться?
– Камбэй – прославленный воин, а Сёдзюмару – плоть от плоти его. Я просил бы вас благословить мальчика на первое сражение.
– А как насчет тебя самого?
– При моей болезни я едва ли принесу большую пользу нашему войску, но думаю, сейчас мне самое время отправиться в Хариму вместе с Сёдзюмару.
– А это тебе по силам? Подумай о своем здоровье!
– Я рожден самураем, и скончаться от болезни позор для меня. Я должен умереть только в бою!
– Что ж, благословляю тебя, Хамбэй, и желаю Сёдзюмару удачи в его первой войне.
Нобунага подозвал к себе мальчика и подарил ему малый меч, выкованный знаменитым кузнецом. А затем приказал подать сакэ, которое они с Хамбэем тут же и распили.
Осада крепости Мики длилась уже три года, а последние шесть месяцев войско Хидэёси полностью блокировало крепость. Чем же питаются нынче Бэссё Нагахару и его сторонники? Как им удается выжить? На эти вопросы никто не находил ответа. Уж не чудо ли это? Иногда воинам Хидэёси начинало казаться, будто в живучести вражеских воинов и впрямь есть нечто сверхъестественное. Схватку терпения и упорства войско Оды явно проигрывало. Казалось, что вражеские воины едва ли не бессмертны: обстрелы, атаки, штурмы и призывы сдаться не производили на них никакого впечатления.
Гарнизон в три тысячи пятьсот воинов был отрезан от источников продовольствия и питьевой воды. Уже к середине первого месяца защитники крепости согласно всем расчетам должны были умереть голодной смертью. Однако месяц закончился, а крепость по-прежнему держалась. И так месяц за месяцем. Сейчас уже начался третий.
Хидэёси видел, как измотано его войско, но старался скрывать все возрастающую тревогу. Только всклокоченная борода и глубоко запавшие глаза главнокомандующего выдавали волнение и усталость, вызванные затянувшейся осадой.
«Я просчитался, – решил Хидэёси. – Знал, конечно, что они сумеют постоять за себя, но не предполагал, что их упорства хватит на столь продолжительное время. Похоже, исход сражения решают не только численное превосходство и логические выкладки!»
Наступил пятый месяц, принеся с собою сезон дождей. Горные дороги под дождевыми потоками превратились в бурные водопады, а пересохшие было рвы вновь доверху наполнились мутной водой. И теперь, когда люди передвигались по горам, утопая в грязи, осада, которая в последнее время вроде бы начала приносить кое-какие результаты, вновь зашла в тупик.
Курода Камбэй, припадая на раненную во время побега из крепости Итами ногу, которую так и не залечил, то и дело поднимался на невысокий холм, чтобы осмотреть передовую линию осады. Он кривил рот в горькой усмешке, думая о том, что ему, возможно, суждено остаться хромым до конца своих дней.
