В ходе затяжных военных кампаний люди редко говорят о своих домашних, но если такое случалось, то Хидэёси неизменно заводил речь о матери, поэтому и сейчас его приверженцы решили, что она или серьезно заболели, или умерла.
Наконец Хидэёси отер слезы и выпрямился. Вид у него был мрачный и лицо выражало неподдельное горе и гнев. Такая реакция не бывает при известии о смерти родителей.
– Нет сил пересказывать вам содержание письма. Прочтите сами.
Хидэёси протянул им письмо, а сам отвернулся, вытирая рукавом слезы.
Письмо подействовало на всех, как удар молнии. Нобунага и Нобутада мертвы. Может ли это быть правдой? Неужели мир настолько загадочен? Кютаро, в частности, виделся с Нобунагой непосредственно перед своим прибытием на гору Исии. Кютаро прибыл сюда по личному приказу Нобунаги, и сейчас он вновь и вновь перечитывал письмо, не в силах уяснить его смысл. И Кютаро, и Хикоэмон тоже пролили слезы – их было бы достаточно, чтобы погасить лампу, мерцавшую в полумраке. Хидэёси сидел с безучастным видом, слегка покачиваясь из стороны в сторону. Он овладел собой, его губы были сейчас плотно сжаты.
– Эй! Кто-нибудь! – крикнул он стражникам.
Его громогласный крик сотряс шатер, и Асано с Хикоэмоном, люди большого мужества, чуть не подпрыгнули на месте от испуга. Ведь только что Хидэёси был настолько поглощен своим горем, что, казалось, не мог произнести ни слова.
– Да, мой господин! – сказал вошедший в шатер стражник.
Вслед за тем послышались торопливые шаги. Услышав эти шаги и, главное, бодрый голос Хидэёси, Кютаро и Хикоэмон внезапно почувствовали, что горе уходит.
– Да, мой господин!
– Как тебя зовут?
– Исида Сакити, мой господин.
Низкорослый Сакити выскользнул из-за ширмы, отделяющей соседнюю комнату. Выйдя на середину татами, он опустился на колени, прижав ладони к полу.
– Сакити, отправляйся, да поживее, в лагерь к Камбэю. Скажи ему, чтобы он немедленно прибыл сюда. И сам потарапливайся!
Если бы положение позволяло, Хидэёси, конечно, зарыдал бы в голос. С семнадцати лет он служил Нобунаге. Тот то гладил его по головке, то бил, а обязанностью Хидэёси было носить следом за господином его соломенные сандалии. Теперь господина не было в живых. Отношения между Хидэёси и Нобунагой никак нельзя было назвать обыденными. Их сроднила кровь, жизнь и смерть. И вот, совершенно внезапно, господин ушел первым, а Хидэёси пришлось осознать, что отныне он сам является господином своей судьбы.
«Никто не знал меня так, как он, – думал Хидэёси. – В свои последние мгновения, погибая в пламени на развалинах храма Хонно, он, должно быть, мысленно призывал меня и передавал в мои руки дело всей своей жизни. Я не имею права предать дело моего господина, не имею права обмануть доверие, которым он меня облек». И эти его слова не были тщетной жалобой. Он и впрямь верил в то, что Нобунага, умирая, завещал ему завершить начатое им великое дело.
Хидэёси был в состоянии понять, какое великое разочарование испытал, должно быть, его господин. Слишком хорошо знал он своего князя, чтобы не осознавать, как горестно было тому покидать этот мир, не исполнив и половины своего предназначения. И, задумавшись над тем, что отныне должно стать уже его предназначением, Хидэёси понял, что не имеет права отчаиваться, время не ждет, надо действовать. Сейчас все его мысли были сосредоточены на одном и касались они заклятого врага по имени Акэти Мицухидэ.
Но оставался еще вопрос и о том, что предпринять по отношению к нынешнему противнику – вопрос о крепости Такамацу. И вопрос о тридцатитысячном войске Мори – что надлежало делать с ним? Как ему, увязшему в западных провинциях, быстро и решительно восстановить должное положение в Киото? Как сокрушить Мицухидэ? Один вопрос громоздился на другой, все вместе они были подобны непроходимой горной гряде.
И вот он, кажется, принял решение. Пусть шансы на успех составляли всего один на тысячу – судя по его непреклонному виду, он твердо решил поставить на карту все, уповая на эту одну-единственную возможность.
– Где сейчас гонец? – спросил Хидэёси у Асано, едва оруженосец умчался выполнять его поручение.
– Я приказал ему ждать у главного храма и оставил при нем самурая, – ответил Асано.
– Отведи его на кухню и прикажи накормить. Но держи его взаперти и не позволяй ни с кем разговаривать.
Когда Хикоэмон, кивнув, поднялся с места, Асано также попросил разрешения удалиться.
– Нет, – сказал Хидэёси, – у меня для тебя есть другое дело, так что изволь подождать. Асано, мне хочется, чтобы ты собрал самураев, легких на подъем и чутких на ухо, взял их под свое начало и расставил по дороге, ведущей из Киото в провинции, находящиеся под властью Мори. Я хочу, чтобы по этой дороге и капля воды не просочилась. Бери под арест каждого, кто покажется тебе подозрительным, и даже с виду не подозрительных. Допрашивай и проверяй, тот ли он, за кого себя выдает, да что у него имеется при себе. Все это крайне важно. Так что, пожалуйста, поторапливайся и держи ухо востро.
Асано сразу же отправился исполнять поручение. С Хидэёси остались только Кютаро и Юко.
