Трусость одних множила трусость других, и в конце концов паникой оказалось охвачено все войско.
— У него там, наверное, десять тысяч воинов.
— Да какое там десять! Все двадцать!
— Не говорите глупостей! Чтобы добиться таких успехов, необходимо тридцатитысячное войско!
Воины, охваченные страхом, торопливо делились новыми опасениями. По лагерю пополз слух, повергший воинов Сибаты вовсе в безысходное отчаяние.
— Маэда Инутиё перешел на сторону Хидэёси!
Теперь военачальники клана уже полностью утратили власть над войском. Кацуиэ взгромоздился на коня. Проехав по окрестностям Кицунэдзаки, он лично пробовал воодушевить воинов отдельных отрядов. Он решил, что должен делать это сам, не доверяя военачальникам и не отсиживаясь в ставке.
— Любой, кто без приказа вздумает покинуть лагерь, будет убит на месте! — кричал он. — Всех трусов ловить и пристреливать! Всех, кто распространяет ложные слухи, убивать без пощады!
Но развал войска зашел так далеко, что усилия Кацуиэ поднять боевой дух воинов пропадали втуне. Примерно половина семитысячного войска разбежалась, да и оставшиеся с трудом удерживались, чтобы не спрятаться или не удрать. Вдобавок воины утратили веру в главнокомандующего. А лишившись былого безоговорочного доверия, Злой Дух Сибата оказывался бессильным, и угрозы его оставались пустым звуком.
Прискакав назад в ставку, он увидел вражеское войско, готовое к атаке.
«Вот и мне пришел конец…» — подумал он. Окидывая взором смятое и смятенное войско, Кацуиэ осознал всю безвыходность положения, в котором очутился. Но неукротимый дух не оставлял его, повелевал мчаться навстречу неминуемой гибели. Когда рассвело, во всем лагере осталась только горстка людей, и лишь немногие из них были конными.
— Мой господин, сюда! Сюда, на мгновение! — Двое самураев возникли справа и слева от Кацуиэ, словно решив с двух сторон поддержать его крупное тело. — Вы так торопитесь? Это на вас не похоже!
Силой заставив Кацуиэ пройти сквозь бушующее скопище людей и лошадей, они вывели его из главных ворот храма и тут же обрушились с криками на других:
— Приведите коня! Торопитесь! Где конь нашего господина?
Кацуиэ и сам ни на мгновение не умолкал:
— Я не отступлю! Я — князь Кацуиэ! Я не убегаю с поля сражения!
В его яростных речах было больше отчаяния, чем гнева. Еще раз, уставившись на воинов свиты, поддерживавших его с двух сторон, он заорал на них:
— Что вы делаете? Почему вы не даете мне пойти в атаку? Что вы меня держите — сдерживайте лучше вражеский натиск!
Ему привели коня. Какой-то воин принес полководческое знамя с золотым гербом и встал рядом.
— Нам не сдержать вражеского напора, мой господин. Если вы погибнете, все пойдет прахом. Почему бы вам не возвратиться в Китаносё, чтобы, собравшись с мыслями, придумать путь к спасению?
Кацуиэ тряс головой и не переставая выкрикивал приказы, но окружившие князя вассалы силой усадили его в седло. Медлить было нельзя. И вдруг командир оруженосцев Мэндзю Сёскэ, до сих пор ничем не отличившийся на поле брани, бросился вперед и простерся ниц перед сидящим на лошади Кацуиэ.
— Прошу вас, мой господин! Позвольте мне поднять полководческое знамя!
Такая просьба означала одно: взявший знамя намеревался заступить на место главнокомандующего.
Сёскэ не произнес больше ни слова, так и остался на коленях, не сводя взгляда с Кацуиэ. По его внешнему виду нельзя было понять, что он стремится к смерти, к подвигам или славе; он выглядел точь-в-точь как всегда, как услужливый командир оруженосцев.
— Что это значит? Зачем тебе знамя?
Сидя верхом, Кацуиэ с изумлением глядел на Сёскэ. Да и окружающие были немало удивлены и тоже не сводили глаз с отважного юноши. Сёскэ не был любимчиком князя, напротив, мало к кому Кацуиэ относился столь холодно и пренебрежительно.
Кацуиэ, питавший против Сёскэ некое предубеждение, сознавал, что нелюбовь должна оказаться взаимной. И вдруг не кто иной, как презираемый Сёскэ, изъявил желание повести войско в бой!
Дыхание близкого и неизбежного поражения веяло над лагерем. Для Кацуиэ было невыносимо наблюдать, в каком смятении находятся его воины. А сколько трусов, побросав оружие, убежали куда глаза глядят! Ко многим из них Кацуиэ на протяжении долгих лет хорошо относился, одаривая и осыпая милостями. Подумав об этом и поглядев на молодого оруженосца, Кацуиэ не смог удержаться от слез.
О чем бы Кацуиэ сейчас ни думал, он легонько коснулся ногами в стременах боков своей лошади и, чтобы скрыть от постороннего взора свое смятение, бросил:
— О чем ты толкуешь, Сёскэ? Кому надлежит сегодня погибнуть — тебе или мне? Отойди в сторону! Прочь с дороги!
Сёскэ вывернулся из-под копыт лошади, но успел перехватить поводья.
— Тогда позвольте сопровождать вас!
Вопреки желанию Кацуиэ, Мэндзю последовал за ним по направлению к Янагасэ. Внезапно оруженосца окружили те, кто берег полководческий штандарт, и личные приверженцы Кацуиэ. Он оказался в середине большой группы всадников.
