Передовой отряд войска Хидэёси уже прорвался через Кицунэдзаку и, не обращая внимания на сопротивление разрозненных частей и укреплений войска Сибаты, рванулся вдогонку за развевающимся вдали знаменем.
— Это Кацуиэ! Нельзя дать ему уйти!
Множество быстроногих копьеносцев устремились туда, где маячило знамя Кацуиэ.
— Здесь мы простимся, князь!
С этими словами военачальники, сопровождавшие Кацуиэ в бегстве, внезапно покинули его, развернули коней и бросились в самую гущу вражеских копьеносцев. Бой был неравен — скоро они, бездыханные, пали один за другим.
Мэндзю Сёскэ был с ними в этой короткой стычке, но сейчас он снова развернул коня и помчался за Кацуиэ, настигая его.
— Знамя… пожалуйста… передайте его мне!
Они только что миновали Янагасэ.
Кацуиэ на мгновение сдержал коня и принял из рук у одного из спутников полководческое знамя. С ним было связано много воспоминаний — оно следовало за ним из боя в бой, овеянное славой, как и его собственное прозвище Злой Дух Сибата.
— Вот оно, Сёскэ. Держи. И не оставляй моих самураев. — С этими словами он передал знамя Сёскэ.
Сёскэ, перегнувшись на скаку, ухватился за древко.
Он был вне себя от радости. Раз-другой торжественно взмахнув знаменем, он крикнул вслед удаляющемуся Кацуиэ:
— Прощайте, мой господин!
Кацуиэ, услышав эти слова, обернулся, но лошадь несла его прочь в сторону гор Янагасэ. Сейчас его сопровождали только десять всадников.
Знамя оказалось в руках Сёскэ, как он и просил, но в тот самый долгожданный миг Кацуиэ покинул его, бросив на прощанье:
— Не оставляй моих самураев!
Это прозвучало не просьбой, а приказом, и приказ гласил: Сёскэ и всем, кто окажется с ним рядом, суждено умереть.
Примерно тридцать человек тут же собрались под знаменем. Больше никто не выказал верности князю готовностью умереть за него на поле брани.
«Нет, остались все же достойные люди в клане Сибата», — подумал Сёскэ, с радостью всматриваясь в лица окруживших его людей.
— Вперед! Покажем им, что за счастье умереть в бою!
Передав знамя одному из самураев, Сёскэ выехал в первый ряд. Они мчались от горного селения Янагасэ в сторону северного гребня горы Тотиноки. Оставшись в числе не более сорока человек, воины проявили решимость и жажду сражаться — не в пример тому, что творилось утром под Кицунэдзакой.
— Кацуиэ умчался в горы!
— Похоже, он простился с жизнью и ищет случая умереть.
Как и следовало ожидать, летучие отряды, посланные Хидэёси вдогонку за Кацуиэ, стремились опередить друг друга.
— Нам нужна голова Кацуиэ!
Каждый норовил обскакать соперников и первым взобраться на гору Тотиноки. Подняв златотканое боевое знамя на вершине, воины Сибаты как завороженные следили за приближением врага: тот появлялся отовсюду, и там, где была тропа, и там, где ее не было. Число вражеских воинов с каждым мгновением возрастало.
— Еще есть время пустить по кругу прощальную чашу с водой, — сказал Сёскэ.
В немногие отпущенные им мгновения Сёскэ с товарищами набрали немного воды, сочащейся из расселин на вершине, и, сохраняя полное спокойствие, принялись готовиться к смерти. Сёскэ внезапно обратился к своим братьям Модзаэмону и Сёбэю.
— Братья, вам следует бежать и воротиться в нашу деревню. Если в нынешней битве суждено будет пасть нам троим, то не останется никого, кто сумел бы сохранить наше имя и позаботиться о матушке. Модзаэмон, ты старший из нас, именно тебе следует сохранить имя рода. Отправляйся домой, прошу тебя!
— Если младшие братья падут от руки врага, — возразил Модзаэмон, — то как сможет старший взглянуть в глаза матери и сказать ей: «Смотри, я вернулся». Нет, я останусь. Уходи ты, Сёбэй.
— Это невозможно! Это чудовищно!
— Почему?
— Если меня отправят домой и я предстану перед матушкой живым и невредимым, а здесь все погибнут, она едва ли этому обрадуется. И наш покойный отец сейчас взирает на нас из другого мира. Нет, если кто и вернется сегодня в Этидзэн, то только не я.
— Значит, мы умрем вместе!
Души братьев слились воедино перед лицом смерти, и все трое, не дрогнув, встали под знаменем.
Сёскэ больше не заговаривал с братьями о возвращении одного из них домой.
Они выпили прощальную чашу чистой родниковой воды и, почувствовав, что жажда миновала, разом повернулись туда, где вдали должен был находиться материнский дом.
Можно представить, о чем они в этот миг молились. Враг приближался со всех сторон, слышны были сейчас не только голоса воинов Хидэёси, но сами разговоры долетели до слуха.
— Береги знамя, Сёбэй, — нарочно громко произнес Сёскэ.
Он выдавал себя за Кацуиэ и не мог допустить, чтобы враг опознал его слишком рано.
Пять или шесть ружейных пуль просвистели у него над головой. Поняв, что час пробил, тридцать самураев клана Сибата воззвали к богу войны Хатиману и обрушились на врага.
