Гаврилов деятельно распоряжался погрузкой. Якова не было: ему пришлось охранять район операции. Наконец все раненые были отправлены на корабли. Пришла «четверка», захватила последних парашютистов. Дульник расцеловался со мной и ушел на «тузике», впереди «четверки».
Михал Михалыч, получив от меня «добро», потряс меня на прощанье за плечи, и через секунду его надувная лодка замаячила на шумной волне, провалилась и больше не появлялась.
Усиленней заработали моторы. Запрыгали торпедные катеры. На миг появился силуэт сторожевого корабля, и сразу же пропала из глаз его тонкая мачта.
Гаврилов стоял на берегу. Волны окатывали его, но он не уходил, подставив всего себя соленой воде и пене. Старшинскую свою фуражку Гаврилов высоко держал над головой, провожая ушедшие к Кавказу корабли черноморцев.
После операции у мыса Мальчин мы, чтобы не мучить лошадей по трудной местности, взяли севернее горы Сюрюкая, удачно пересекли шоссе между Коктебелем и Отузами и углубились в горный район. День пришлось переждать в ущелье. Возобновили поход после сумерек и к рассвету достигли передовых застав партизанского района.
Измученный горным походом, я проспал в шалаше отца до полудня. Проснувшись, увидел за столом отца и Лелюкова, вполголоса разговаривавших между собой.
– Чернослив, – сказал Лелюков, рассматривая ягоду. – А как мох ели? Ты мох ел, Иван Тихонович?
– Не люблю мох с детства, так же как и тюрьму, – пошутил отец.
– А кто любит? – Лелюков посмеялся. – Видишь, Иван Тихонович, ты партизанил на Кубани, там смешно мхом питаться. Сколько там груш, каштанов, кислиц, орехов разного сорта! Пожалуй, и дикий мед можно отыскать. А крымские горные леса – бесплодные. Возле селений – что хочешь, всякие фрукты, а лес – только дрова.
– Как все-таки мох ели? – спросил отец. – Может быть, это как символ, что ли? Мох, мох!
– Какой там символ! В первую зиму, когда у меня только один отряд был, восемь дней питались этим «символом». Перед этим Гаврилов привел кобылу, худая была – хватило не надолго. А мох так ели. – варили вместе с золой в котелках.
– Зачем же с золой?
– Отбивала зола всякий древесный яд, плесень… Я не знаю, почему именно с золой, но с ней лучше. Четыре части мха, одну часть золы, варили, потом отжимали и ели. Или же готовили по другому способу. Жарили его сухим в ведре или на железном листе. Мох прожаривался, становился ломким таким, коричневым и даже вкусным.
– Да-а… – протянул отец, вздохнув. – Ну?
– Позже, к весне, добыли лошадей. Конину ели, а из шкур делали себе балаганы. А зимой съедали балаганы. Кожу тоже надо есть со смыслом, умеючи…
– Чего вспоминать! – остановил Лелюкова отец. – Есть мох, шкуры… обидно… И вспоминать-то тошно…
Отец увидел, что я лежу с открытыми глазами, позвал к столу.
Я доложил подробно об экспедиции. Лелюков, оказывается, знал Михал Михалыча еще до войны. Михал Михалыч был популярен на побережье.
– А с цыганками зря, – сказал он, – перестарались. Рокамбольщина какая-то в такой серьезной войне. Зря!
– Почему зря? – спросил отец. – Почему пренебрегать? По-моему, одна пронырливая цыганка с колодой карт в руках может сделать другой раз больше, чем, к примеру, такая разведка, какую произвел Редутов?
– Редутов? – переспросил я. – Саша Редутов?
– Да, – ответил отец, – он знает тебя по Севастополю, рассказывал не раз…
– А что с Редутовым? – спросил я.
– Видишь, – сказал Лелюков, – с большими трудностями мы сумели вывезти своих раненых. А вот Редутов, пока ты раненых вывозил, привел из разведки еще трех. Одному половину челюсти оторвало. Что с ним делать? Второму, хорошему бойцу, – руку; третий на одной ноге прискакал. И главное – ничего путного не сделал, зря людей покалечил…
Отец покусал усы, нахмурился, искоса поглядев на Лелюкова, сказал:
– Им пришлось пройти шоссе, посты полевой жандармерии в степи. Это тебе не горы. Долина Рас-сан-Бая, знаешь, какая? Катайся по ней, как дробь на блюдце.
– Добряк ты, комиссар. Сам же ругал Редутова, а теперь заступаешься!
– Я побранил, но не дотла. Гнев-то не всегда полезен, А потом, парень-то он несмелый… Да и привел с собой он девятнадцать человек пополнения. Колхозников. Стариков.
– Мне бойцы нужны, а не лишние рты, – Лелюков отмахнулся.
– Эти тоже будут воевать, – сказал отец.
Я попросил, чтобы позвали Сашу, и Лелюков приказал Василию отыскать его и привести сюда. Я рассказал Лелюкову о моем знакомстве с Сашей.
– Надо его понять, – сказал я. – Другой весь на виду, некоторые сами себя поскорее стараются вывернуть, а Саша позировать не умеет.
– Верно, – подтвердил Лелюков, – мы его раз попробовали при отходе. Проверка была насмерть. Выдержал.
– Вы же его знаете по Карашайскому делу.
– Всех не упомнишь…
– Его отмечали в сводке Информбюро, – сказал я. – В сорок первом. Под Чоргунем. Двенадцать немцев убил.
– Что ты говоришь! – воскликнул Лелюков. – Представь, как можно в человеке ошибаться, а ведь и верно: другой норовит на копейку сделать, на рубль продать. Вертится под ногами, как кутенок, не заметь его попробуй! А этот! Я считал, что у него искры нет, хватки.
