– А искорка-то у него, выходит, как в кремне, сидит, ее надо добыть, – сказал отец.
– Ну-ка, достань кружку, Василь, – приказал Лелюков, – ополосни ее. Да пальцами, пальцами не вытирай.
– Редутов вино пить не станет, товарищ командир, – сказал Василь, – нипочем не станет…
– Что же он – трезвенник?
– Он любит покрепче, – Василь добродушно подмигнул.
– Ишь ты! – Лелюков покачал головой. – Проверим. Там, Тихонович, у тебя имеется что-нибудь покрепче?
– Найдем…
Саша вошел в шалаш, пригнулся у входа, выпрямился и четко доложил о себе. Из-под свалявшегося курпея папахи, упавшего на брови, глядели его чуть косоватые глаза, обращенные к Лелюкову.
На Саше была надета меховая безрукавка, у пояса – наган и нож в оправе.
– Лагунова не узнаешь? – спросил его Лелюков. Саша быстро осмотрелся, увидел меня, шагнул вперед, но вдруг его руки опустились по швам.
– Я слышал, что… вы здесь… Не верилось, абсолютно не верилось.
Я подошел к нему, поздоровался.
– Опять называешь меня на «вы»? Забыл наш уговор?
– Как говорится, условия субординации…
Лелюков присматривался к Саше как-то по-новому, не с обычной своей хитринкой, а открыто, в упор.
– Садись-ка к столу, Редутов, без всякой субординации. – пригласил Лелюков.
Налили в чашки спирту из баклажки, принесенной отцом, развели его водой из горного ключа. Запах спирта заставил Василя блаженно улыбнуться, ноздри его расширились, но, уловив строгий взгляд Лелюкова, он быстро замигал белыми ресничками, и на его лице появилось деланное безразличие.
Пришел Гаврилов. Недовольным и хриплым голосом доложил о состоянии лошадей, прибывших с нами от мыса Мальчин: кони перепали, шкуры подрали колючками, отлетели подковы…
Гаврилов снял свою морскую старшинскую фуражку с козырьком, положил наземь, налил себе спирту прямо из баклажки.
– Спирт неразведенный, – предупредил Лелюков. – Горло сожжешь!
– А я так уважаю по целине ходить.
Гаврилов чокнулся кружкой со мной, с Сашей, выпил.
Я наблюдал за Сашей: зная, что сейчас проходит проверка, мне хотелось его предупредить, но Лелюков остановил меня красноречивым взглядом.
Саша быстро, не отрываясь, выпил всю кружку, потянулся за черносливом. Затем, очевидно, считая, что никто уже не наблюдает за ним, расстегнул верхние пуговицы ворота, подтолкнул Гаврилова:
– Еще по одной.
Гаврилов налил. Саша взял кружку, зажмурившись, понюхал и удивленно открыл глаза: Лелюков отнял кружку.
– Парень, парень, – Лелюков укоризненно покачал головой, – выходит, и в самом деле пьешь?
Саша смутился, застегнулся вновь на все пуговки, встал. Лелюков разрешительно кивнул ему, и Саша вышел.
Лелюков посмотрел ему вслед, вынул из портсигара папиросу.
– Видишь, какой он! К спиртному не приучайте.
– А что такого? – сказал Гаврилов. – Его дело.
– Нет, не только его. Врага побьем, а пить научимся? Зачем? Ему жить-то еще долго… Сколько на моих глазах замечательных людей спивалось!.. Возьмем хотя бы наших рыбаков, Иван Тихонович. Глядишь на иного, будто кованый, – Лелюков погладил медный кувшин, – а зелье войдет раз, два, три – и рассыпается человек на глазах по молекулам. Иди, Василь, погляди, что Сашка делает.
– Он декламирует стихи, товарищ командир.
– Вон как! – Лелюков задумался, прошелся по шалашу. – Если разобраться, нужно сейчас уже, в войну, воспитывать у людей стремление к мирному труду.
– То-есть? – спросил отец.
– А вот как, комиссар, к примеру. Сашка любит читать стихи. Пусть. Не останавливать его, хвалить.
– Готовить из него артиста?
– Хотя бы.
– Так… – сказал раздумчиво отец. – А у моего Сергея какие стремления воспитывать?
– Да ведь он военную школу кончил. Пусть и остается военным.
– А говоришь, готовить профессии для мирной жизни.
– Мирной-то жизни не удержать без армии. Кому-то надо, Иван Тихонович.
Отец задумался.
– Нашего Гаврилова, – уже с улыбкой продолжал Лелюков, – заставим организовать цыган. Посадить их на землю.
– Легок будет на земле Гаврилов, – сказал отец.
– Утяжелим. Женим его. Найдем невесту…
– У меня уже есть…
– Когда успел?
– После госпиталя. Из Сочи на «кукурузнике» смотался в Краснодар. Узнал, где цыгане кочуют. Нанял грузовик и к ней, в станицу Тенгинскую… Приезжаю в табор, все налицо: голопузые пацаны, молотки, наковальни, шатры, а Мариулы нет…
– Мариула? – переспросил я.
– Ну да, Мариула. По-русски, ну, скажем, Мария Отец отвечает: «Опоздал ты. Засватали уже Мариулу». Гляжу я, за табором, у самой Лабы, под вербами линейка. У дышла на отстегнутых постромках пара добрых кабардинов с торбами. На линейке сидит моя Мариула… Рядом – парень чубатый, в сапогах, с кнутом. Ничего себе парень, красивый… – Гаврилов налил себе еще спирту.
– Забери у него, Василь, – приказал Лелюков. – а то не дослушать нам его. Дальше? Увидел чубатого парня и по своей привычке пистолет из кармана?
