– Может быть, – ответил Кожанов. – Все же из одной армии. Второй человек, в бою с ним и познакомились, бывший рыбак с Ак-Мечети. Степан Репетилов. Отваги беспримерной. На хуторе буквально впритык сходился с немцами, грудь с грудью. Бешеный был в бою человек, удивительный, я бы сказал. Будто у него сто жизней впереди. И вот уже на ферме подползает ко мне, плачет. Удивился я, спрашиваю: «Чего ты, Репетилов?» – «Разбили немцы винтовку, а другой нет». Смотрю, пуля попала в магазинную коробку и магазин не подает патроны. «А что у тебя с ногой, Степан?» Вижу, кровь залила все колено. «Не знаю», – отвечает Степан. А сам с винтовкой возится. Осмотрели колено, пуля попала в чашечку. И горюет Репетилов не потому, что чашечки, а потому, что винтовки лишился. – Кожанов снова закурил.
Над плоскогорьем появилось зарево. Вначале решили – луна, оказалось – пожар. В ущелье захохотала сова. Все, повернув головы, прислушались к ее отчаянному хохоту. Отдаленная канонада продолжалась.
– Еще был один, – продолжал Кожанов, – сержант Иван Криница. Ползает с разбитой лапой, кость торчит сквозь голенище, а он командует, сам с ручным пулеметом. И, представь себе, выжил. Вот что значит «обеспечить подъем духа»…
– А как потом? – спросил Семилетов.
– Выручил генерал, – ответил Кожанов, – ровно через двадцать четыре часа, тютелька в тютельку. Уже всю крышу на ферме сорвало, пули пролетали через стены, как сквозь решето, когда подполз ко мне и Куприянову Жорж-матрос и говорит: «Я кашу заварил рисовую, с салом, надо кушать, товарищи командиры. На том свете чорта с два такой кашей побалуют». Вышли, Семилетов, мало, а вышли. Не только у вас в Бакинском пехотном училище учили свято выполнять приказ своего командира.
– А немцев много побили? – спросил Дульник.
– Как и полагается в стойкой обороне, один к десяти.
– Считали?
– Бухгалтера с нами не было, – резко оборвал его Кожанов.
Дульник обиженно сказал мне:
– Почему мое естественное любопытство этот капитан расценивает как выпад?
– Вопрос был задан в обидной форме, – сказал Саша.
– Оказывается, ты не спишь, Саша, – сказал я.
– Не сплю, но стараюсь заснуть.
– Не спится?
– Устал до крайности, а мысли не дают покоя. У тебя так бывает, Лагунов?
– Последние три дня – да.
– Мозг становится какой-то горячий, – продолжал Саша, – расплавленный. И голова диктует «всему телу.
– В переводе на простую медицину – расшалились нервы, – оказал Дульник.
– Возможно, – тихо согласился Саша. – Только есть ли нервы в голове?
Ко мне подошла Ася, вполголоса меня окликнула и, когда я отозвался, нагнулась ко мне:
– Капитан просит вас к себе, товарищ Лагунов.
Я быстро поднялся, пошел за Асей.
– Ему лучше?
– В прежнем положении. Ему нужен стационарный режим. Серьезное ранение. Температура держится. Такой сильный человек стонет, бредит.
– Терял сознание?
– Нет.
Лелюков лежал на шинелях, спиной ко мне, на боку.
– Пришел Лагунов, – сказала ему Ася.
– Хорошо, – тихо отозвался он и, не поворачивая головы, позвал меня по фамилии.
Я опустился возле капитана на траву. Солдат, сидевший рядом, подвинулся в сторону.
– Я здесь, товарищ капитан.
– Имя-то твое как, Лагунов?
– Сергей.
Лелюков беззвучно рассмеялся. В темноте блеснули его глаза. Капитан смотрел на меня.
– Неужели Сергей Лагунов… Иванович?
– Иванович, товарищ капитан.
– А меня помнишь, Лагунов?
– Конечно.
– А какого чорта молчал, Сережка?
– Обычно считается нетактичным навязываться в знакомьте к начальству.
– Вот это дурень. – Лелюков силился приподняться на локте, его остановила Ася. Капитан пошевелил пальцами, пробурчал: – Угадала-таки Лелюкова германская пуля. Долго не могли познакомиться. – Снова обратился ко мне: – Неверно сделал, Сережка. Начальство начальству рознь. Вот убили бы меня, и не узнал бы я перед смертью, что сынишка Ивана Тихоновича Лагунова учился у меня уму-разуму на Крымском полуострове. Твой-то отец тоже кое-чему меня научил, Сергей.
Я молчал. Лелюков тоже смолк, прижался щекой к шинели.
– Поташнивает, – сказал он, скрипнув зубами. – Вот если бы мне сейчас холодного нарзана и… лимона. Ты не серчай на меня, Сережка.
– Я не серчаю, товарищ капитан.
– Меня не обманешь, Сергей. Шесть лет командирю, привык читать ваши мысли по вздоху и выдоху. Непростительно погибли твои друзья-товарищи… Учимся… И всю жизнь учимся, а дураками подохнем… Каждое новое дело начинаем обязательно с ликбеза. Врага свалим, верю… Слишком быстро прет, задохнется. Ася?
– Я здесь, товарищ капитан.
– Нарзанчику с лимоном, Ася.
Ася грустно улыбнулась и, приподняв голову капитана, поднесла к его рту кружку с водой. Лелюков жадно выпил, Ася вытерла ему губы бинтом.
– Вам бы надо заснуть, товарищ капитан, – сказала она.
– Верно, – буркнул Лелюков.
– Я уйду, – сказал я, чтобы слышала только Ася.
– Подожди, одно слово еще, – попросил Лелюков. – Нагнись ко мне.
Я исполнил его просьбу и ощутил его жаркое дыхание, близко увидел упрямые глаза и понял, что воля этого человека пересилит физическую немощь. Темнота не мешала мне видеть каждую черточку его лица. Сейчас Лелюков напомнил мне прошлое, радость неповторимого детства, молодых родителей.
