Наконец я овладел собой и спустился к Эндикотту. Услышав шаги, он поднялся и подобрал с земли винтовку. Лицо его выражало досаду.
— Промахнулся, — сказал он с горечью. — Три выстрела — и все мимо. Вы, конечно, слышали?
Я ничего не ответил.
— Он спускался по этому холму, — продолжал Эндикотт, — шел медленно, совсем рядом. Лучшей мишени быть не могло. Но я промахнулся, и он полетел стрелой. Я выстрелил еще дважды, но где уж мне было попасть в бегущего, если я промахнулся, когда он был рядом?.. — Эндикотт пригляделся ко мне. Что с вами, Лэдлоу? Вы меня не слышите?
Я вынырнул из черной пропасти зла, из великого темного ужаса, о существовании которого в себе еще несколько минут назад даже не подозревал.
— Я слышал, как вы выстрелили, — сказал я деревянным голосом. — Не повезло. Но у вас будет другой шанс. Может, тогда повезет больше.
Он по-прежнему вглядывался в меня.
— Вид у вас неважный.
Я оглянулся на зеленый круг сосен, пихт и лиственниц, обрамлявших поляну.
— Все в порядке.
— Вы, наверное, устали, — продолжал он. — Я ног под собой не чую. Может быть, хватит на сегодня?
Мне не хотелось возвращаться домой и видеть, как она ходит рядом, слышать ее голос, то и дело чувствовать на себе ее взгляд… Очень не хотелось, но деваться было некуда.
Поэтому я согласился:
— Ладно, Эндикотт. Пошли назад…
Этим вечером читать я даже не пытался. Лежал на постели, заложив руки за голову, закрыв глаза, и изо всех сил отгонял от себя воспоминание о случившемся в лесу, стараясь в то же время не прислушиваться к доносящимся из-за занавески голосам.
Они играли в карты, и Розмари взвизгивала от удовольствия всякий раз, когда выигрывала, а Эндикотт ворчал при этом, но ясно было, что ворчит он добродушно, а на самом деле только рад, что она выигрывает. Не исключено даже, что он поддавался. Ради нее он готов был на все.
Я не слышал, как она вошла. Глаза мои были закрыты; сначала на меня повеяло ее духами, а потом я ощутил ее присутствие рядом с собой. Я открыл глаза: она стояла передо мной и глядела на меня своими серьезными, чуть печальными глазами, а свет лампы золотил ее локоны.
Эндикотт зашевелился в соседней комнате, загрохотало радио, и, хотя я терпеть не могу тяжелого рока, но на этот раз даже немного обрадовался.
— Вы не заболели, Сэм? — спросила она. Мне показалось, что это не формальный вопрос, что в голосе ее прозвучали нотки нежной заботы, но тут же решил, что это все — мои фантазии.
Я сел на край кровати.
— Нет, я здоров.
— Вы ничего не ели за ужином.
— Не было аппетита.
— Могу я чем-нибудь вам помочь?
— Все в порядке. Вы зря беспокоитесь.
— Я могу что-нибудь приготовить.
Чтобы сменить тему разговора, я спросил:
— Как ваши успехи с карабином? Вы тренировались сегодня? Он легкий, в самый раз для вас.
Она вздрогнула.
— Я пробовала. Честное слово, пробовала. Взяла его в руки и тут же поставила назад. Этим дело и кончилось. От оружия у меня мурашки бегу по телу. Вряд ли я когда-нибудь заставлю себя выстрелить.
— Здесь нет ничего невозможного, — возразил я. — Не понимаю, почему вы так боитесь.
— Я и сама не понимаю! — воскликнула она, снова вздрогнула и поежилась, словно от холода. Ее глаза расширились, они видели нечто таинственное и исполненное печали, скрытое от всех прочих. — У меня это с детства. Врачи назвали бы это фобией. Наверное что-то испугало меня, когда я была ребенком, хотя я не помню, что именно. — Она коротко засмеялась, ее губы нервно задергались. — Может быть, мне следовало пойти к психиатру? Вы в самом деле не хотите ничего поесть?
— Не хочу. Но большое вам спасибо за заботу.
— Ну что ж, спокойной ночи, Сэм.
— Спокойной ночи, м-с Эндикотт…
Когда я увидел эти следы, что-то насторожило меня в них, но задумываться над этим я не стал. Да и не до того мне было — душа моя была подавлена беспомощностью, крушением надежд, отвращением к себе и страхом перед внезапно разверзшимся во мне глубинами зла.
Я оставил Эндикотта на поляне, а сам пошел по широкой дуге, надеясь отыскать оленя и выгнать его на Эндикотта, но сегодня оленьих следов в лесу не было видно. Только чаща вокруг, темно-зеленая, мрачная, спокойная, исполненная торжественной тишины, навевающая печальные раздумья.
Наконец я описал круг, вышел на собственный след и, поднимаясь по знакомому холму, вспомнил вчерашний день: преступное искушение, винтовка у плеча, спина Эндикотта под прицелом — погруженный в эти мучительные воспоминания, я и заметил эти странные следы.
Они шли параллельно моим, но, в отличие от них, не спускались с холма, а поднимались вверх по склону. Немного не дойдя до вершины, они свернули налево, по направлению к сосновому бору.
Эндикотт сидел внизу на том же пне, что и вчера, и курил сигарету. Ружье лежало у него на коленях. Я заставил себя не замедлять шага и не останавливаться. Возможно, не остановись я вчера, я не увидел бы ее мысленный образ, и не возникло бы искушение…
Я спускался намеренно шумно, чтобы он слышал, как я подхожу. Он поднялся мне навстречу. Его глаза настороженно оглядели меня. Неужели догадался? Неужели что-то подозревает?
Он глянул на часы.
