Честный проигрыш полностью

Руперт, мигая, вошел за ним. Комната оказалась какой-то странно светлой. С первого взгляда можно было подумать, что только что прошел снег. Пол, кресла, стол — все завалено чем-то белым. Всмотревшись, Руперт понял, что это клочки бумаги. Исключительно мелкие клочки бумаги. Подняв один из них, он разглядел свой почерк.

— Именно так, — сказал Джулиус. — К сожалению, это то, что осталось от твоей книги.

Руперт собрал в горсть несколько клочков. Потом выпустил их из рук. Обернулся к столу, на котором раньше лежала пачка желтых блокнотов.

— Боюсь, что изорвано все, — сказал Джулиус. — Это дело рук Питера. Я поднялся посмотреть, закончил ли ты уже разговаривать с Хильдой, и услышал из кабинета странный звук разрываемой бумаги. Когда я вошел, с половиной блокнотов было уже покончено.

— И ты… не остановил его…

— Это было немыслимо. Не силу же применять! Я попробовал урезонить его. А потом стал помогать.

— Помогать ему… рвать мою книгу?

— Да. Может, я поступил неразумно. Но было ясно, что он решил довести дело до конца, и тогда я подумал, а почему бы и мне не разорвать два-три блокнота. Говоря откровенно, Руперт, я сомневаюсь, что эта книга была хороша. И дело даже не в том, что ее выводы ошибочны, а в том, что она просто не умна и уж, во всяком случае, не дотягивает до заданного уровня. Ты не создан, чтобы писать. Эта книга пошла бы во вред твоей репутации.

Руперт подошел к двери, оперся о косяк, выключил свет.

— Будь добр, выйди.

— Но не в твоем же халате, дружище Руперт.

— Возьми любой костюм… там, у меня в гардеробной… и уходи… я не хочу больше видеть тебя сегодня.

Руперт спустился вниз. Услышал, как входная дверь мягко захлопнулась. Выключив лампу, постоял в темноте гостиной. Тело ныло от горя и мучительной тяги к жене. Завтра он поговорит с Хильдой. Убедит ее не уезжать. Но в чем-то ему уже никогда не удастся ее убедить, так же как не удастся убедить и самого себя. Что-то ушло навеки.

Длинное письмо Хильды упало на стол. Морган только что прочитала его от буквы до буквы и, внезапно схватив, изорвала в клочки.

Насколько последствия несоразмерны поступкам! Как могли зыбкие ирреальные разговоры с Рупертом вызвать эту чудовищную ярость? Так же нелепо, как если бы самолет вдруг упал оттого, что кто-то мурлыкал себе тихонько какую-нибудь мелодию. Неужели она действительно заслужила и эту дикую отповедь, и собственный ужас при виде боли, которую причинила Хильде? Все это ошибка, пронеслось в голове, и ее нужно просто разъяснить. Но теперь, когда все открылось, какими могут быть разъяснения? Любовь Руперта — факт, и ее отклик на эту любовь тоже факт. Ведь ей уже начинало казаться, что она в самом деле влюбляется в Руперта. А теперь все это выглядит так устрашающе.

Но как все открылось? Хильда об этом не написала. Разумеется, ей сказал Аксель. В голове Морган сразу же промелькнуло все. Намеки Акселя, подозрения Хильды, постепенное их укрепление, допрос Руперта — и его полное признание. Какая жалкая картина! Да, Руперт, к сожалению, слабак. С чего она вдруг увидела в нем героя? Сломался, конечно, признался Хильде во всем, в подробностях расписал ей, как он влюбился в Морган, поклялся справиться со своим чувством, обещал, вероятно, никогда больше с ней не встречаться. И, разумеется, Хильда решила, что все это было очень серьезно. А беда в том, что я была с ним слишком мягкой. Он предложил эти встречи и разговоры и вел себя так уверенно, что это показалось вполне допустимым. А Хильда пишет мне так, словно я собиралась украсть ее мужа.

Морган села. В глазах ни слезинки. Ярость, презрение, досада придавали силы. Я не позволю им переступить через себя, подумала она. Не выступлю в роли овцы, вызывающей осуждение, а потом жалость супругов. Каким идиотизмом было поощрять чувства Руперта. Конечно, он мил, конечно, когда много лет благоговейно смотришь на безупречно выстроенный брак старшей сестры, а потом получаешь такое, это не может не понравиться. Но нужно было разглядеть, что Руперт жалкий путаник. Мои письма валялись, наверно, в офисе. Иначе откуда бы Аксель узнал? И какой он мягкотелый! Стойкий и крепкий не нанес бы мне этого удара. А он при первом же суровом слове Хильды рухнул перед ней колени. И, признавшись в своей любви ко мне, сразу же начал ее отрицать. Теперь он отступится от меня. Он просто вычеркнет меня из сердца.