Как я могла так попасться? Что в Руперте показалось мне привлекательным? Этот его тошнотворно идеальный брак? Витавший над ним ореол ослепительной нравственности? Нет, его глубочайшее самоудовлетворение. Такое бывает. Люди, довольные собой, каким-то непостижимым способом вызывают в других восхищение. В случае Руперта это связано и с его теориями. Его писанину она так и не прочитала, но фрагменты ее непрерывно проскальзывали в разговоре и к тому же накладывали отпечаток и на его поведение. Руперт был убежден, что ему понятна сущность добра. И считал, что имеет право и любить, и вести себя так, как ему заблагорассудится. А кто он на самом деле? Чиновник и доморощенный гедонист, приятный член общества, которому повезло и с женой, и с работой. Что же, в истории со мной ему, увы, не повезло.
Да и достоин ли он Хильды? Говоря о жене, он нередко позволял себе чуть ли не покровительственный тон, этакое «Хильда, конечно, не изобрела пороха, но очень милая женщина». Ему было не разглядеть, что Хильда умнее и лучше него. Хильда не размазня. Удивительно добрая и нежная, она способна быть и глубоко правдивой, и решительной.
Морган сидела, закрыв глаза и чуть наклонившись вперед, и чувствовала, как затвердевает, становясь незнакомой ей маской, лицо, как где-то там в глубине содрогаются и колеблются самые потаенные основы ее существа. Я просто не понимала, кто я, но я пойму, говорила она себе. Пойму. Она просидела так очень долго и по прошествии этого времени пожалела, что порвала письмо Хильды. Теперь она могла бы перечесть его, поразмышлять над ним. В первый момент письмо так потрясло и принесло такую боль, что она инстинктивно уничтожила этот источник боли. Казалось, прочитать его во второй раз было бы немыслимым. Но сейчас стало уже возможным. Придвинув мусорную корзинку, она начала разбирать обрывки.
Что-то на них оказалось написанным почерком Таллиса, и она сразу бросила их на пол. Ах да, ведь это остатки письма, которое она разорвала, не прочитав. Теперь письмо Таллиса и письмо Хильды безнадежно перемешались.
Вытаскивая обрывки бумаги, она раскладывала их на полу.
Мужчины, подумала Морган. Все мои беды идут от мужчин. Счастлива я была только давным-давно, малюткой, рядом с Хильдой. Да и не так давно, но только в те периоды, когда Хильда меня опекала. Я никогда в этом не признавалась, но в глубине души знала, что только ее забота дает мне надежный покой. Сходя с ума от отчаяния в Америке, я могла отдышаться, только когда вспоминала о Хильде, и, решив, что вернусь домой, я, конечно, вернулась к ней. Каким глупым ребячеством было ее обманывать! Как можно было надеяться, что это удастся? Игры с Рупертом были, конечно же, идиотством. Но обман сестры — преступление, и за это преступление она расплатится болью, болью мучительной и очищающей, проживаемой рядом с сестрой, которая будет ее судьей, карателем и в конце концов исцелительницей.
Окидывая взглядом свою жизнь и сложные взаимосвязи прошлого и настоящего, она, все еще не оправившись от шока, вызванного письмом Хильды, почувствовала где-то в глубине души саднящую, но твердую уверенность, что наконец-то ухватила правду. По сравнению с узами, соединявшими ее с Хильдой, все эти мужчины, любовники и мужья, оказывались не так уж и существенны. Да-да, вдруг поняла она, по сравнению с ее узами с Хильдой даже и Хильдин брак не более чем эпизод. Что-то другое может оскверниться и разрушиться, но то, что связало Хильду и Морган, — вечно. Конечно, она поступила неправильно. Но судить ее может одна только Хильда.
