Со всеобщего согласия обед в китайском ресторане отменили. Потом решили и вообще поскорее убраться подальше: эти подонки могли передумать или вернуться с подкреплением. Ямайца, посадив в такси, отправили к нему в отель. Оказалось, что это был секретарь приехавшей с официальным визитом делегации. Таллис отправился заявить о случившемся в полицейский участок. Прийти потом в Бэронс-корт и вместе пропустить по рюмочке он отказался.
— А как замечательно вел себя этот человек и с каким достоинством держался.
— Ничего себе, первое впечатление от Англии!
— Мне действительно очень хотелось уговорить его пойти с нами.
— Он был так потрясен, бедняга.
— Таллис тоже был потрясен. Он весь дрожал, вы заметили?
А я и сейчас дрожу, думал Саймон. В его памяти все еще жили те чудовищные мгновения. Что, если бы они не подоспели вовремя? Он быстро глотнул еще виски.
— Должен признаться, я получил очень яркие впечатления, — сказал Джулиус. — Я и так предвкушал этот вечер, но такого великолепия, разумеется, не ожидал.
— А Таллис очень расстроился, — вставил Саймон.
— Врезав другому так, как врезал он, любой бы расстроился, — сказал Аксель.
— А я, наверное, никого бы не смог ударить, — задумчиво сказал Саймон.
— Я тоже, — присоединился Джулиус.
— Ты меня удивляешь, Джулиус, — сказал Аксель. — А вот я — мог бы.
— Кого и когда?
— Ну… при определенных обстоятельствах я, полагаю, мог бы стукнуть Саймона.
Аксель и Джулиус рассмеялись.
— И при каких же это обстоятельствах? — лукаво спросил Джулиус.
Оба опять залились смехом.
Кажется, я сейчас упаду в обморок или расплачусь, подумал Саймон. Лучше мне выйти прежде, чем это произойдет. Он встал и тихо пошел к двери.
Когда пробирался за стулом Акселя, тот ухватил его за рукав:
— Саймон!
— Да? — Саймон вздрогнул.
— Я считаю, что ты сегодня вел себя очень храбро, мой дорогой. — Сквозь ткань пиджака Саймон почувствовал теплоту руки Акселя. Теперь у нас все будет хорошо, подумал он.
Обернувшись, Аксель взглянул на Саймона. Над его головой Саймон увидел сияющее лицо Джулиуса. Это лицо властно притянуло к себе взгляд Саймона, и, прежде чем он повернулся к двери, Джулиус выразительно подмигнул ему.
Саймон доплелся до кухни. Ну и свинья же я! — подумал он. Сел, положил голову на руки и заплакал.
В те самые секунды, когда часы на Биг-Бене били десять, Руперт Фостер вошел в свой кабинет в Уайтхолле. Время его появления всегда колебалось не более чем в пределах одной-двух минут. Большое, прямоугольной формы окно выходило в Сент-Джеймский парк, пышно одетый сейчас июльской листвой. Бледно-голубое изогнутое озеро казалось под ясным небом эмалевым. Дворец едва виднелся за деревьями, словно усадебный дом где-нибудь далеко, в глуши.
Удовлетворенно вздохнув, он выложил на стол свой номер «Таймс». Кроссворд, который он разгадывал в вагоне, был решен почти полностью. Когда-нибудь он поставит рекорд — решит все до конца. Кабинет выглядел по-деловому, но приятно. Некоторые из коллег Руперта ставили у себя безделушки, развешивали цветные семейные фото и даже разводили цветы. Руперт не одобрял этого и ограничился тем, что оживил белые стены серией купленных на распродаже архитектурных эскизов восемнадцатого века. Казенная мебель в комнате была не слишком уродливой, ковер — пушистым, письменный стол — внушительным. На нем аккуратными стопками разложены бумаги. Аккуратные стопки бумаги успокаивают. Роль пресспапье играли отшлифованные морем камни, которые супруги Фостер привозили с берегов рек и морских побережий всех стран Европы.
Открыв окно, Руперт облокотился о подоконник и выглянул в парк. Он был из тех, кто, пожалуй, не любил отпусков и, пожалуй, предпочел бы и вовсе без них обходиться. Куда милее были будни с их ощущением привычного ритма жизни, чья физическая пульсация свидетельствует о неизменности его благополучия. Работа ему нравилась, и он знал, что делает ее хорошо. Не торопился, но успевал всегда в срок. Путешествовал, в общем-то, чтобы доставить удовольствие семье. И коттедж в Пемборшире тоже был для жены. Недельку-другую Хильде ужасно нравилось скоблить деревянные столы, сушить вымокшую одежду и добывать провизию. Подсмеиваясь, Руперт часто говорил ей, что у нее синдром Робинзона Крузо.
В последние дни Руперт все время просыпался с ощущением, что случилось что-то хорошее, и сразу же вспоминал: Питер решил вернуться в октябре в Кембридж. Стремление отторгнуть общество, к счастью, было недолговечным. Сестра Хильды сумела преодолеть его, завоевав любовь мальчика и добившись его послушания. Питер даже два раза заходил домой и подолгу беседовал с Хильдой. Правда, выбирал те часы, когда отец отсутствует. Но враждебность, которую сын проявлял к нему, не слишком беспокоила Руперта. Эта фаза пройдет. Он помнил, что пережил что-то подобное по отношению к своему отцу, хотя, в целом, они и были в прекрасных отношениях. Их, правда, объединяла забота о младшем брате Саймоне, необходимость в которой еще усилилась после смерти матери.
