— Помер. Еще пять лет назад был жив, и вдруг отдал концы. Да кого ни возьми… Прямо не узнаешь города. Ты где останавливался, когда приезжал? У своих?
— Нет, в гостинице.
— Померли, что ли, свои?
— Да нет, квартира у них малогабаритная. Не хотел стеснять.
— На Северном конце, кажется, живут?
— Нет, на Южном.
— А, это Тугарины на Северном конце жили. Померли. В позапрошлом году. Чай будешь пить? Хотя… чай, говорят, не водка, много не выпьешь. — Вставая и выходя из-за столика: — Гребено́ва знал? Нет? Ну и правильно. Помер Гребено́в.
Джон Данкер (псевдоним) рассказывал о рекламе, которую ему в 1927 году устроили в Минске. Тогда он играл на банджо, и вот на афише, возвещавшей о его гастролях, было написано: «Джон Данкер (Америка). Соло на бандаже».
Фамилию «Сорок собак» переменил на «Вишневский».
Оптимист (угодив в пасть льву):
— Может, он меня еще не проглотит.
Находясь в львином желудке:
— Слушайте, а вдруг его мною вытошнит?
В прямой кишке:
— Как хорошо, что он меня плохо переварил!
Фарс — жанр глубоко человечный, психологический, в отличие от водевиля, жанра насквозь условного. Недаром существует трагифарс, тогда как трагиводевиль — это нонсенс. Трагифарс — явление столь же естественное и впечатляющее, как, скажем, мужская истерика. Это может быть противно, но вполне жизненно.
Часто ловлю себя на том, что непроизвольно кланяюсь, когда кланяются (здороваются) на сцене или даже на экране. Вот всесильный реализм!
Знаменитый пианист, играя на эстраде, видит все, что происходит в зале — кто как слушает, кто дремлет, видит знакомых, замечает новые для него лица. Это не мешает его вдохновению.
За обедом говорю соседке по столу:
— Произошла непоправимая девальвация женских ног… Что вы смеетесь? Помните, что писал Бунин в «Митиной любви»? «Самое страшное в мире — женские ноги…» И вдруг эти слова приобрели прямой смысл: из эротической приманки, укрытой в таинственной сени платья, белья, нижних юбок, женские ноги настырно вылезли на всеобщее обозрение и — боже мой! — чаще всего они действительно страшны: короткие, толстые, кривые, худые, жилистые… Но еще хуже, что и красивые ноги в значительной степени обесценены мини-юбками.
Старый актер хвалил молодого:
— Замечательно, голубчик, в этом спектакле сыграли. Очень талантливо!
— Леонид Федорович, я там не играю…
— Все равно… я и говорю: если бы играли, замечательно бы сыграли! Очень талантливо!
Вывеска: «Прием вторичного литературного сырья».
О фотографе, молодом отце:
— Пеленки проявлять пошел.
В конце 20-х, начале 30-х годов каждую осень надо было являться в райфинотдел и заполнять «декларацию» (сведения о заработке) для подоходного налога. И всегда я встречал в коридоре красивого темноволосого нэпмана, на которого все невольно обращали внимание, особенно женщины. Как потом выяснилось (мы познакомились позже), это был никакой не нэпман, а чудесный детский писатель Виталий Бианки, настоящий поэт природы…
В 1954 году мы снимали несколько эпизодов фильма о Ломоносове в Одессе, поскольку Ливанов там был на гастролях МХАТа. Снимали обычно ночью, из-за жары, а днем спали, обедали, купались. Однажды пошли на пляж в день солнечного затмения. Пляж был полон. Все были либо в темных очках, либо с закопченными стеклами. Я сидел на песке, а передо мной стояла весьма плотная одесситка, из-за которой я ничего не видел (а другого места не было).
— Нет, — уныло сказал я нашим операторам, сидевшим рядом со мной, — это неверно, что з а д м е н е е с о л н ц а… он значительно его более!
В ресторане всегда полно жрецов и жриц. Они истово, испытывая священный трепет перед вкусной едой, творят обряд.
Подписывает письмо: «Преданный Вами…»
На похоронах Б. Ф. режиссер Г. М. Р., заключая свое надгробное слово, сказал:
— Так будем же работать, чтобы Борису Федоровичу не пришлось за нас краснеть.
А Борис Федорович и рад бы покраснеть, но — лежал зеленый-презеленый в гробу.
Инженер, перед тем как зверски избить свою жену, предусмотрительно вызвал на дом «скорую помощь».
Человек умирает от всего, а родится от одного.
Женщина оттаскивает от забегаловки мужа, в отчаянии крича:
— Идем, идем домой! Тебя дома маленькая ждет!
Видел сон: вернулись мы в конце лета в город, вошли в бывшую нашу квартиру на Васильевском острове, и полез я достать с полки томик Люиса Синклера. Ищу-ищу, шарю-шарю, — на книгах пыль страшная, — и вдруг из-за полок протягивается рука и крепко сжимает мою руку. Вот и сам обладатель руки высунулся до пояса: высокий, худой, стриженый, глаза светлые — и нагло, насмешливо на меня смотрит: мол, что, попался?
Я понимаю, что это не человек забрался за полки, а нечто вроде домового или кикиморы мужского пола. Летом зародился из пыли и вырос, вымахал в ражего детину. Теперь придется с ним как-то ладить, а сейчас — сейчас мы с ним обменялись предварительным рукопожатием. Зла он мне, может, и не желает, но о существовании своем заявил.
Человек молится и так кончает молитву:
— Благодарю тебя, господи, за внимание.