Фасон рубашки: — Эх, распашонка!
«Беспокойная старость» постепенно стала пьесой-анонимкой. Из безлюдного фонда.
Следовало бы переменить заглавие моей пьесы «Камень, кинутый в тихий пруд» на «Камень, канувший в тихий пруд». Судьба обязывает.
Он хотел бы всю литературу уложить в пропрустово ложе.
Николенька Завьялов (3,5 года): «Когда я бегу, у меня все подпрыгивает — ноги подпрыгивают, руки подпрыгивают, живот подпрыгивает!» Осенью за рекой, задумчиво: «Листок облетел. А ветра нет». «Наш Валера все надписи на катерах умеет прочесть» (с гордостью о семилетнем брате).
Когда Боря и Коля Карловы приехали учиться в Ленинград, они жили у своих родственников, где была их троюродная сестра — глухонемая. Она, как большинство глухонемых, читала речь по губам. Карловых она долго не понимала, потому что их артикуляция соответствовала вятскому, а не ленинградскому говору. Самое смешное, что Карловы были урожденные ленинградцы (петербуржцы) и до девяти лет (до 1917 года) жили в Петрограде.
Совсем прежний, хорошо воспитанный мальчик сокрушенно отвечает на вопрос учителя:
— Запамятовал, Иван Федосеич…
Анна Семеновна (сестра-хозяйка) обещала сажать к нам за стол лишь по большой нужде.
Когда он ко мне приходит и сидит у меня, мне очень хочется спать. Зато когда он от меня уходит, я чувствую прилив бешеной энергии. Научно это можно объяснить так: вся накопленная за время его визита потенциальная энергия мгновенно превращается в кинетическую. Проще говоря, сдерживаемая злость — в жажду деятельности.
— Важнеющее…
— Главнеющее…
— Тело, вращающее, понятное дело, ся…
(Из доклада)
— Подвязывается в месткоме… (вместо подвизается)
— Содерживается в жидкости…
— Униянсы (вместо «нюансы»)…
(Из беседы)
Заболел Афоня (Афанасий Матвеевич, наш дачный хозяин в деревне) — 38°, 38,9°, 39,9°. Александра Степановна оставляет его на целый день одного — бегает в Михайловское, ездит в Пушкинские горы за сахаром, чтобы сварить брагу для поминок. А он выжил!
Авиавек: собака лает и все оглядывается, чтобы никто не зашел в хвост.
Разница между автобиографической прозой Мандельштама и Пастернака еще и в том, что Мандельштам видит и с удовольствием изображает внешний мир (пусть подчас слишком изысканно и образно), а у Пастернака главное — это все-таки его собственные порывы и увлечения; нам невольно кажется, что все приметы и детали возникли от творческой щедрости художника, от его внутреннего захлёба, — они как бы служат покорными выразителями его самого. Повторяю: в п р о з е. В стихах он бывает куда реалистичнее:
(Пусть дальше и следует, как всегда, личное ощущение:
Когда Алеша ел мясо, я сказал ему, показав на тарелку и на его живот:
— Из животного мира…
— В животный мир! — быстро договорил он (9 лет).
Двадцатые годы. На станцию пришел поезд. Пассажиры бросились к ларькам. В суматохе у кого-то свистнули бумажник. Воришку тут же поймали, бумажник вернули, раздался свисток, и поезд медленно тронулся. Пассажир в галошах на босу ногу нехотя бежал к своему вагону, оглядываясь, и по лицу его было заметно, что он неудовлетворен чем-то… И люди поняли, люди оценили его чувства: доброхоты из местных жителей, которым некуда было торопиться, подтащили к нему ворюгу, и пассажир от всей души влепил ему оплеуху. Затем подхватил спадавшие галошки и босой поскакал по грязи догонять свой вагон, — справедливость восторжествовала.
Семнадцатилетний сын нашего дачного хозяина в Кясму, унаследовавшего от Альвины дом и другое хозяйство, приехал на каникулы из мореходной школы, где он учится на радиста, и принялся электрифицировать дом, чердак, баню, сараи. Все время ходит с коловоротом, задрав голову к потолку, чтобы еще где-нибудь просверлить дыру для электрических проводов. А не видит, что дом такой ветхий, что только он стукнет, как сразу сыплется мусор из щелей в стенах и потолке. Когда Рихард включит все свои светильники, — дом засияет десятками дыр — издалека будет виден, как иллюминованный!
А мы не можем им это объяснить: по-русски плохо понимают (приехали из какого-то глухого района). Покажи им мусор, который сыплется из-под обоев, — подумают, что мы хвастаемся: эка, сколько мы в своей комнате сора накопили! Показали им, скажем, оконную раму, которую я починил еще шесть лет назад, при Альвине, они поняли это так, что я раму сломал…
Девушка лет двадцати пяти выскочила из дома или из общежития принарядившаяся, миловидная, полная жизни, — и в растерянности стоит, не зная, куда пойти. Она одинока, друга у нее нет, — куда, к кому ей идти в большом городе, полном чужих людей? Очень нам ее стало жалко. Тем более что девушка уже не первой молодости, лучшая пора жизни прошла.
Про мужа, навещающего нередко свояченицу, с которой, возможно, у него роман: