Четверо легендарных полностью

Но главное все-таки — настроение, боевой дух полка. Вот о чем тревожился больше всего Фабрициус, когда днем, перед занятиями рогожцы собрались на митинг. Командир долго всматривался в лица красноармейцев, словно хотел разгадать их мысли. Однако едва начал говорить — успокоился: почувствовал— слушают внимательно. Видно, не прошло бесследно даже то немногое, что успел за эти часы.

По рядам пробежал шумок, и какой-то красноармеец пробрался вперед.

— Мы что? Мы не против, — начал он. — Только вот, говорят, у кронштадтского берега лед отошел, вода там…

— Кто это «говорит»? Откуда такие сведения? — спокойно спросил командир. И это спокойствие поставило красноармейца в тупик. Он переминался с ноги на ногу, не зная, что сказать…

— Вот видите: вы где-то что-то слышали. А по данным разведки лед доходит до самой крепости. Никакой воды. Ну, а уж если тонуть, то, видно, мне придется. Я пойду первым.

— Как же! Пойдешь! — донесся из рядов чей-то ядовитый голос. — А у самого и маскхалата нету!

— Маскхалат — не главное. Главное — победить. И прошу запомнить: в бою уговаривать не буду!

В четыре часа утра был дан сигнал к наступлению. Шеренги бойцов выстроились на берегу. Прозвучала команда «вперед»! Шеренги не сдвинулись с места.

Тогда, круто повернувшись, Фабрициус шагнул на лед. Он шел, не оглядываясь, но все его внимание было приковано к тому, что происходит там, за спиной.

И радостно забилось сердце, когда услышал позади твердый шаг полка.

В безмолвии преодолевали бойцы трещины, настилая через них мостки, осторожно перетаскивали пулеметы, установленные на лыжах.

Командир торопил бойцов: пользуясь темнотой, надо успеть подойти возможно ближе к крепости.

Вдруг в туманной мгле, слева, разорвался снаряд. Затем другой. Третий. Над заливом поднялась стена воды и крошева льда.

— Ложись! — скомандовал Фабрициус. — Ложись! Передать по цепи: выход один — только вперед! Отставшие погибнут.

«Только не дать погаснуть наступательному порыву, не дать страху овладеть людьми!» — подумал Фабрициус.

И, поднявшись во весь свой могучий рост, он снова устремился вперед.

Опять грохотали вражеские орудия. Но теперь снаряды рвались где-то позади наступавших.

Внезапно вспыхнул огненный глаз прожектора. Потом еще один. Еще. Острые лучи, переплетаясь и расходясь, шарили по ледяному полю, но бойцы не дрогнули, шли за своим командиром.

Еще усилие — и полк ступит на кронштадтскую землю. Впереди уже виднеются темная полоска пристани, длинные приземистые здания пакгаузов…

Фабрициус первым поднялся на пристань и тотчас залег за чугунный столб у парапета. Из дома, стоявшего напротив, били вражеские пулеметы.

Что делать? Огонь пулеметов не даст рогожцам подняться со льда залива на берег.

С четырьмя бывалыми солдатами Фабрициус пополз к пакгаузу. Он уже давно заметил, что из складских помещений то и дело погромыхивала «шестидюймовка». Обдирая колени, добрались до угла здания. Так и есть — вот орудие!

Первая же пуля унесла одного из мятежников. Остальные удрали. Пушка оказалась в руках наступавших. Через несколько минут с пулеметами было покончено…

Рогожский полк, считавшийся небоеспособным, полк, который уже готовы были «списать», одним из первых ступил на кронштадтскую землю, оставив позади ледяное поле залива. Фабрициус сумел внушить бойцам уверенность в победе, заразить своим мужеством.

Еще перед началом штурма шепот удивления пробежал по строю, когда бойцы увидели Фабрициуса не в белом маскировочном халате, а в черной бурке: ведь бурка что мишень, будет видна врагам.

— Враги меня заметят, — согласился Фабрициус. — Но зато и вы будете меня все время видеть!

Бойцы и в самом деле ни на минуту не теряли командира из виду: шли за развевающейся на ветру черной буркой.

Степан вытащил свой старый солдатский мешок, начал было складывать немудреные пожитки и вдруг, отбросив их в сторону, зашагал по избе.

«Что же это я делать собрался! — корил себя Степан. — С чего мне из дому бежать? Мало ли кто чем грозил — и не такое слыхали. Только-только жизнь стала налаживаться — и вдруг отступиться! Напрасно надеются. Другое время теперь — не вернется старое».

Степан опустился на лавку, вытащил кисет, задымил крепким табаком-самосадом.

Пошатнувшееся было убеждение, что все пойдет ладно, — пусть трудно порой приходится, а старым порядкам конец! — снова вернулось к нему. Да иначе, казалось, и быть не могло. Революция волной прокатилась по стране. Степан сам участвовал в октябрьских событиях на рижском фронте. Революционные дни застали его в окопах. А потом Декрет о мире. «Вот, — думалось Степану, — и наступила новая жизнь».