Четверо легендарных полностью

А вот Георге ни словом не обмолвился. На вопросы либо отмалчивался, либо спешил уйти…

Но однажды спросил:

— Хочешь знать тайну?

Конечно, Ивану хотелось узнать. И тогда, после того, как он поклялся самыми страшными клятвами, что никому не выдаст тайну друга, — «Чтоб меня громом сшибло, чтоб мне всю жизнь на четвереньках ползать!» — Георге рассказал о себе.

Два года назад он потерял родителей — остался сиротой. Поначалу помогал ему какой-то дальний родственник. А сейчас и о нем давным-давно ни слуха ни духа.

— Где же ты живешь? — спросил Иван.

— Пошли! — сказал Георге.

Когда последний дом городка остался позади, Иван с удивлением посмотрел на своего друга. Но Георге шагал дальше.

Они остановились возле груды каких-то камней. Георге отодвинул один из них и шмыгнул в открывшуюся щель. Иван последовал за ним и через минуту оказался в подвале дома, некогда стоявшего на этом месте. Георге зажег свечу — в углу стояла колченогая кушетка, а посредине — сложенный из двух ящиков стол.

С той поры Иван стал частым гостем в жилище своего друга.

Георге еще при жизни матери выучился грамоте и пристрастился к чтению. И Иван читал запоем те редкие книги, которые попадали ему в руки. Особенно сильное впечатление на обоих производили рассказы о бесстрашных героях, рыцарях без страха и упрека, готовых в любую минуту встать на защиту слабого. В подземном жилище Георге друзья мечтали, как станут такими же сильными и бесстрашными. Но видели они себя не средневековыми рыцарями, закованными в латы…

В ту пору по всей Бессарабии ходили из уст в уста рассказы о защитнике бедняков — Григории Котовском. Рассказывали о том, как он наказал жестокого барина, издевавшегося над своим кучером, как отобрал у подрядчика обманом присвоенные деньги и роздал их рабочим…

Вот кто был для ребят примером, вот на кого хотелось им походить.

Обычно друзья встречались на берегу реки. Но однажды Иван не увидел там своего друга. Тщетно прождав его, направился к жилищу Георге.

В подвале было темно. Иван зажег свечу. Георге лежал на кушетке, прикрытый каким-то тряпьем. Лицо его горело.

— Георге! Что с тобой? Георге?!

Мальчик не отзывался.

Иван побежал домой и все рассказал отцу. Георге перевезли в тесную квартирку Федько. Но спасти его не удалось. Через несколько дней он умер.

Горько переживал Иван потерю своего первого в жизни друга. Вспоминал о нем и теперь, глядя на усталых ребятишек,

Колонны беженцев с каждым днем росли. Люди стекались из сел и деревень, спасаясь от махновских налетов, от кровавых расправ деникинцев.

Случалось, кое-кто из командиров жаловался:

— Пропадем мы с такой обузой.

Вот и сегодня начдив услышал такое.

— Как же, по-вашему, надо поступить? — спросил он. И его глаза смотрели с такой суровой решимостью, что ответ напрашивался сам собой: драться, драться и за себя и за тех, кто доверился защите красных полков.

Хлопнула дверь. Хлюпая насквозь промокшими сапогами, вошел командир разведчиков:

— Еле вырвались, товарищ начдив!

Федько посылал разведку, надеясь, что село, лежавшее на пути дивизии, свободно, но и оно оказалось занятым петлюровцами. Везде враги. Остается одно — пробивать себе путь огнем.

Снова вьется, теряясь где-то вдали, степная дорога — кажется, конца ей нет. Привалы редки, дневки коротки. И нет числа боям. Освобожден Голованевск, выбиты петлюровцы из Умани. Бойцы получили возможность передохнуть.

Правда, и сейчас забот немало: надо привести в порядок оружие, починить белье, обувь. Но по вечерам собираются на улице толпы людей — здесь и бойцы и вздохнувшие, наконец, свободно горожане. Звучит музыка, слышатся песни…

По разбитым степным дорогам дивизия движется дальше.

18 сентября 45-я дивизия разгромила петлюровский гарнизон Житомира. Одновременно 58-я заняла Радомышль. Кольцо врага было разорвано.

«Поход закончен, — докладывал Федько Реввоенсовету 12-й Красной Армии, — заветная цель достигнута. Части дивизии с новым порывом воодушевления пошли на новые битвы…»

Через несколько дней во всех подразделениях дивизии зачитывалось постановление Совета Рабоче-Крестьянской Обороны за подписью Ленина: «Наградить славные 45-ую и 58-ую дивизии за героический переход на соединение с частями 12-й армии почетными знаменами Революции».

Начдив собрался было продиктовать донесение. А потом раздумал и, махнув рукой, вышел из телеграфной…

Ну что он мог сообщить! Нужен решающий успех, верный. А сделан лишь первый шаг. Пусть удачный, но на него полагаться нельзя. Конечно, хотелось бы верить, что курсантам удастся пробиться. Да, пожалуй, начдив и не сомневался бы в этом, если бы не донесения разведки, да и горький опыт пяти дней беспрерывных боев…

После завершения похода от берегов Черного моря к берегам Днепра Федько направили на учебу в Академию генерального штаба. Но над страной снова сгустились тучи: из Крыма двинулась на Советы армия барона Врангеля, Слушатель академии, только что закончивший первый курс, подал рапорт с просьбой отправить его в действующую армию. И с июня 1920 года Федько снова на фронте. Его назначили начальником 46-й дивизии.