— Насильно милъ не будешь, Ольга Елпидифоровна… и, конечно, — съ горечью прибавилъ онъ, — другой на моемъ мѣстѣ… послѣ того что сейчасъ… другой, можетъ и самъ бы первый… отошелъ бы… Только я, Ольга Елпидифоровна, какъ знаю что вы пылкая и молоды, и притомъ безъ матери… безъ примѣра… Дай Богъ чтобы вамъ господинъ этотъ Ашанинъ настоящій мужъ былъ!.. Но, какъ и его вижу, не изъ чего иного, смѣю сказать, какъ изъ моихъ настоящихъ чувствъ къ вамъ, не надѣюсь я чтобъ и въ половину онъ васъ такъ любилъ… какъ… я… васъ люб…
Онъ не былъ въ силахъ договорить… Они доходили къ дому, на открытое мѣсто. Она глянула ему въ лицо, и какимъ-то внезапно-стыдливымъ движеніемъ поднесла руку къ прическѣ, смятой страстною рукой Ашанина… «Безъ матери, безъ примѣра!» зазвучали еще разъ голосомъ Ранцева его слова въ ея ушахъ.
— Я его женой никогда не буду! проговорила Ольга, глядя недвижно впередъ. Двѣ крупныя слезы выкатились изъ-подъ ея длинныхъ рѣсницъ…
— То есть, это какъ же-съ? недоумѣло проговорилъ капитанъ:- коли-бъ онъ вздумалъ отказаться отъ своего счастья… такъ вѣдь завсегда… заставить его можно, Ольга Елпидифоровна… Завсегда можно! грозно повторилъ онъ.
— Я сама не хочу! медленно проронила она, не перемѣняя положенія.
— Какъ же вы не хотите-съ? озадаченно глянувъ на нее, пробормоталъ капитанъ.
— Такъ, просто, не хочу! Она обернулась на него, сверкнувъ какъ прежде блестящими, уже высохшими глазами: — Ни за васъ, ни за него, чтобы никому обидно не было! Сказала жь я вамъ что я Клеопатра Акуловна!.. Только вы этого не поймете, милый капиташка, опять разсмѣялась она, — и не нужно! А слушать моего приказа: первое, — молчать, понимаете? Второе, — слушаться меня всегда, во всемъ попрежнему, а не то я съ вами говорить перестану. Слышали? И она повела на него тѣмъ знакомымъ ему соблазнительнымъ взглядомъ отъ котораго у него замиралъ духъ и подымались щеткой всѣ волосы на головѣ.
— Слышалъ! пробормоталъ онъ, окончательно сдаваясь.
— И отлично! Вотъ вамъ въ награду! И она протянула ему свою руку:- можете облобызать!..
Злосчастный капитанъ приложился къ ней какъ къ святынѣ…
Она кивнула ему и исчезла.
Онъ долго глядѣлъ ей вслѣдъ…
«Эхъ ты судьба-мачиха!» рѣшилъ онъ, махнувъ отчаянно рукой, и повернулъ опять къ бесѣдкѣ, гдѣ Ашанинъ тѣмъ временемъ приводилъ въ чувство чуть не уморенную имъ своею измѣной, не по лѣтамъ страстную дѣвицу Травкину.
Mich höhnt der Himmel, der bläulich and mailich —
O schöne Welt, du hist abscheulich!
О ночь, ночь, гдѣ твои покровы,
Твой тихій сумракъ и роса?
Князь Ларіонъ, почти вовсе лишившійся сна за послѣдніе дни, съ восходомъ солнца былъ уже на ногахъ. Онъ тотчасъ же одѣлся, по своему обыкновенію, и растворилъ окно въ садъ… Утро стояло великолѣпное… Слезинки росы сверкали алмазною пылью на стебелькахъ уже высокихъ травъ; жаворонки звенѣли въ голубомъ пространствѣ неба, и сизый туманъ шатался и бѣжалъ по заводямъ и извилинамъ дремавшей рѣки, а къ ней съ поросшаго лѣсомъ противоположнаго берегу, съ вершинъ и по вѣтвямъ молодой дубовой рощи все ниже и ниже, медленно и побѣдно, спускался, словно занавѣсъ литаго золота, горячій свѣтъ восходящаго дня…
Но не было уже отклика ликовавшей природѣ въ наболѣвшемъ сердцѣ князя Ларіона.
— Еще день! вздохнулъ онъ, — еще днемъ ближе къ концу!.. Когда же?… «Умереть — уснуть»! сказалось ему словами ненавистнаго ему теперь Гамлета;- а жить тяжело!.. Этотъ блескъ и свѣтъ… къ чему? Они ничего, ничего мнѣ не воротятъ!..
