— Я бы кинула туда чем-нибудь тяжёлым, если бы это чем-то помогло. Но увы, — Сольге улыбнулась в ответ, но совсем невесело. — Что ты тут делаешь?
— Смотрю. Мне надоело прятаться — скучно. А тебе, я думаю, не помешает ещё одна пара глаз.
— Так…
С одной стороны, Сольге, конечно же, была признательна магу за помощь, с другой… Шо-Рэя могли заметить, он мог обессилеть и свалиться вниз, да мало ли, что ещё могло случиться сейчас, когда понятный и привычный порядок вещей рушился на глазах. Но, опять же, много ли было людей вокруг Сольге, кто мог и хотел бы ей помочь, неважно, в чём именно?
— И что увидела твоя пара глаз?
— Ну, например, что вон те ворота, что со знаком Альез, неплотно закрыты, и туда-сюда ходят южане.
— Невозможно! Я сама их каждый день проверяю — они заперты, там стража…
— Значит, их кто-то закрывает, а потом снова открывает. Пойдём, покажу.
Шо-Рэй повёл её по скату крыши туда, откуда были видны Врата Альез. Шёл он мягко, почти бесшумно, но Сольге видела, что каждый шаг даётся ему непросто. Что там! Она сама с трудом удерживалась на горячей крыше, а ведь Сестры на неё даже не смотрели.
— Вот, смотри, — сказал маг и показал в сторону Врат, — видишь вон того толстяка? Если он ходит возле ворот, значит, они открыты.
— А стража где?
Со стражей было всё ясно — если приглядеться, можно было увидеть, что дверь караульного помещения подпирало небольшое такое брёвнышко, как раз по силам тому самому толстяку.
Раскалённая крыша даже через платье обжигала живот, ноги, локти, но ещё сильнее жгло осознание собственного бессилия — никакого влияния Сольге, никаких её сил не хватило бы, чтобы остановить все те немыслимые безобразия, что творились сейчас в Октльхейне. Что сделают полсотни стражников против такого количества чужаков, а их, как казалось Сольге, было не меньше двух сотен? И будет ли что-нибудь значить слово самой Сольге против слова благодетельницы Байвин?
Сольге попыталась встать и зашипела от боли — обожглась.
— Идём отсюда, пока не запеклись.
— Постой, — маг внимательно разглядывал флагшток с бессильно обвисшим замковым флагом. — Я хочу тебе показать ещё кое-что. И это важнее открытых ворот.
Они снова пошли по крыше. Нет, скорее, покрались. Шо-Рэй скинул плащ, чтобы тот не мешал ему и почти пополз в сторону… крыла Байвин? Маг сошел с ума? Путаясь в юбках, грохоча, как ей казалось, на весь Октльхейн, Сольге ползла следом, проклиная Шо-Рэя, жару, все крыши разом и саму себя за то, что послушала мага. А тот, будто ему и этого безумия мало, направлялся к самому краю. Остановился, махнул Сольге — мол, давай ближе, но тихо — и показал вниз.
Это был маленький внутренний дворик. Когда-то королева, мать Толфреда и Байвин, развела в нём сад. Её дочь цветы и деревья не очень интересовали, но и Байвин когда-то заботилась об этом месте, хотя бы в память о матери. Ещё девочкой Сольге не раз пыталась сюда забраться, потому что таких причудливых цветов, таких ярких птиц, таких огромных бабочек не было больше нигде. За что и была бита то самой принцессой, то старой её нянькой, то девицами из свиты. Сейчас же от былой пышности и яркости не осталось и следа. Мёртвые деревья, похожие на руки, взывающие к небу, заросшие одичавшие клумбы, пересохший пруд. И, похоже, запустение пришло в это место задолго до прихода Сестёр.
Дно пересохшего пруда было расчерчено странными знаками, а в его середине сложен костёр. На берегу — кругом — стояли женщины в одеждах южан, только юбки их были расписаны узорами — зелёными и голубыми, как у тех женщин, что Сольге видела на площади, у лавки травника. Женщины затянули заунывную песню, тоскливую, словно зовущую. То, что среди них была и Байвин, Сольге поняла не сразу. Принцесса сняла красное королевское платье, распустила волосы — если сейчас она чем и отличалась от своих спутниц, то только цветом волос и статью. А песня тянулась, тянулась, тянулась… от неё хотелось бежать и прятаться, чтобы больше не слышать. Сольге прислушалась: некоторые слова показались ей знакомыми. Это были, кажется… Имена? Имена! Это были имена! В тоскливых завываниях она разобрала имя Ангыра, Хендрика, ещё нескольких знакомых юнлейнов, потом пошли имена старших воинов, военачальников и… Короля. Имя Толфреда прозвучало последним.
Чем дольше пели женщины, тем ярче разгорался костёр. Пламя росло, крепло, меняло цвет. Оранжевый цвет светлел, бледнел, переходил в жёлтый, а потом стал зелёным с голубыми всполохами, как те ночные птицы. Имена закончились, а песня ещё нет. Но дальше слов было уже не разобрать: то ли это щебет был, то ли вой. А пламя все росло, пухло, пока не взорвалось неисчислимой стаей тех самых человеколицых птиц. Они взмыли в небо и закружились над двором. Сольге и Шо-Рэй вжались в крышу, но стая их не заметила — рассыпалась, расселась на деревьях и кустах. Сад на короткое время словно ожил. На короткое. Стихла песня, и вся стая в то же мгновение снялась и исчезла в вышине. Двор опустел.
Возвращались так же тихо и осторожно. Шо-Рэй подобрал оставленный плащ, закутался в него снова. На Сольге он не смотрел.