Она, Байвин, всего лишь хотела получить своё по праву. Октльхейн. И получила. Почти. И снова споткнулась о Сольге, что может быть уже и не жива даже. А те, кто должен был смотреть на Байвин, не отводя взгляда, ловя каждое её мудрое слово, действительно, смотрят. Но не так. Не так! Не так! Ни восторженных криков, ни гула, ни шёпота, ни даже недовольного ропота. Они все, там, смотрели на неё, на Байвин, и молчали. Все. Даже те, кто клялся ей в верности, кто благоговел перед ней — благодетельницей и хранительницей Октльхейна. Все они сейчас были не с ней, а с мерзавкой Сольге. Ну ничего, ничего. Ничего…
Байвин ушла с площади гордо, по-королевски. За ней потянулась свита — её люди, новые и немного старых, то ли самых верных, то ли самых привычных. Она не видела, как южанин-палач разочарованно сплюнул и бросил кнут, так и не нанеся последнего удара. Как медленно и молча расходились с площади люди, стараясь не смотреть друг на друга, словно всем им разом стало стыдно. Не видела, как Янкель, смертельно бледный, с искусанной в кровь губой, трясущимися руками попытался отвязать Сольге. Верёвки пропитались кровью, тугие узлы не поддавались неслушающимся пальцам. Он плакал от бессилия и был готов уже зубами грызть эти путы, когда чья-то рука легла Янкелю на плечо. Пожилой пти-хаш покачал головой, подал ему знак держать Сольге и огромным острым ножом просто перерубил верёвки. Янкель едва устоял на ногах, когда бесчувственное тело Сольге обрушилось на него. Удержался. Непонятно как, может быть, даже южанин снова помог, но поднял на спину и понёс. Тяжело. Маленькими шагами, ничего не замечая вокруг, только прислушивался, даже не к дыханию — к биению сердца: хотя бы один стук, чтобы знать, что жива…
То ли пот, то ли слёзы слепили, но это было неважно. Сердце Сольге билось. Еле слышно и редко, но билось. Янкель чуть не закричал, когда даже не услышал, а почувствовал его удар. Жалко только сил у него самого было немного. Камни площади становились всё ближе и ближе. И вдруг стало легче. Конюх Мавель, такой же бледный, как сам Янкель, подхватил и его, и Сольге. Потом подошёл ещё кто-то, и ещё, и ещё…
И этого Байвин тоже не видела.
Никогда раньше Сольге не чувствовала себя такой счастливой и защищённой. А главное, это счастье было по-настоящему её. Не ворованным, не придуманным — живым, тёплым счастьем. Глядя, как Янкель выпытывает у Шо-Рэя подробности жизни Чьифа и магов вообще, ощущая заживающей спиной ласковые прикосновения рук Уллы, Сольге думала о том, что Байвин в своей злобе и ненависти, сама того не желая, подарила ей так много, как не могла бы дать, хотя бы просто оставив Сольге в покое.
Доопти больше не слонялась по коридору, пытаясь влезть в комнату к Хендрику, не ныла под дверью. Улла приставила к ней двух нянек, и девчонка проводила дни за вышиванием — присмотр теперь за ней был куда строже и бдительнее.
Янкель перетащил к дверям Шо-Рэя рабочий стол из своей комнаты вместе со всеми бумагами, документами и книгами, маг занялся изучением истории Октльхейна, и теперь Сольге слушала то диковинные истории, то споры, то тихий шорох страниц, скрип пера и скептическое хмыканье. Раз в день приходила Улла, разгоняла всю эту читальню, чтобы обработать раны Сольге. Новости не рассказывала — не было их, новостей. С тех пор, как закрылась дверь в покои Байвин, жизнь потекла ставшим уже привычным чередом. Во всяком случае, сама Улла никаких перемен не замечала. Впрочем, одной из них стала она сама.
— Вот что, девочка, — сказала Улла, когда спина Сольге почти зажила, — в этот раз Время Сестёр затронуло каждого и, думаю, Октльхейн не останется прежним. Не знаю, как наш король будет разбираться с принцессой Байвин и тем, что она натворила, не знаю, что будет думать мой муж и сыновья, когда сила вернётся к ним, как мы вообще будем жить дальше, когда Сёстры уйдут, но за тебя и твоё счастье с Хендриком я собираюсь побороться. Ты заслужила это.
— Но Хендрик… — попыталась, было, возразить Сольге.
— Хендрик ещё будет вымаливать твоё прощение, когда сможет подняться. Он такой глупый и горячий, мой сын, но он любит тебя, Сольге. Он зовёт тебя каждый день, — голос Уллы дрогнул.
— Но…
— А что до моего упрямого мужа, в которого пошли все мои сыновья, то только дурак откажется женить сына на девушке королевской крови, пусть даже только наполовину. Он всегда считался с моим мнением, посчитается и в этот, — Улла сказала это так, словно уже спорила с мужем, и, кажется, он начинал уступать.
***
— Так получается, что вы утаиваете от Викейру немного силы? — услышала Сольге сквозь дрёму голос Янкеля. — Только я не понимаю, как.
Шо-Рэй вздохнул:
— Я не смогу объяснить тому, кто магией не обладает, прости. Взамен мы отдаём немного жизненной силы, подобно тому, как это делают воины и правители. Самое сложное — удержаться и не пустить в ход эту каплю, пока Викейру не уйдёт. Это как не пользоваться руками, к примеру.
— А что будет с тем, кто не удержался? — не унимался Янкель.