А Оксана, этот лучик света, обняла Александра и стала гладить по волосам. Теперь они плакали оба, и в их слезах отражалась такая сильная боль, что даже птицы вокруг замолчали, а трава перестала колыхаться под порывами ветра. Это был плач прощания. Они знали, что возможно никогда больше не увидятся. Они знали, что сегодняшний день может стать последним в их недолгом счастье…
Александр представил, как Оксана придет домой, сделает уроки и ляжет спать, а с утра пойдет в школу. Потом познакомится с каким–нибудь мальчиком. Сначала они просто станут держаться за руки, потом он предложит проводить ее до дома и решится поцеловать в щечку. Через пару недель он осмелеет и прикоснется к губам. А затем… А затем она забудет его, Соловьева. Забудет, как пришла к нему на встречу в пластмассовых бусиках и самодельных фенечках. Забудет, как украла у мамы чулки, чтобы ему понравиться, забудет про сегодняшний день и горькие слезы расставания… А забудет ли он, Соловьев? Или будет помнить всегда, как самый яркий момент своего никчемного существования в золотой клетке…
— Прости меня, малыш, за эти слезы, — сказал Александр. — Не знаю, что на меня нашло. Прости, девочка моя.
— Мне не за что тебя прощать, Сашенька. Ты очень хороший. Ты самый лучший человек из всех, кого я знаю… Я очень не хочу с тобой расставаться.
— Так будет лучше.
— Кому?
— Нам всем…
А затем он встал и ушел, а Оксана так и осталась сидеть на скамейке. Он не смог обнять ее и прижать к себе на прощание, поскольку знал, что в этом случае уже не сможет уйти. А уйти он был должен. Потому что не мог иначе. Потому что навязанные обществом стереотипы настойчиво шептали ему, что их связь порочна. Потому что ее родители никогда бы не приняли Александра, а он сам никогда не рискнул бы появиться с Оксаной в свете. Потому что знакомые косо смотрели бы в его сторону и шептались, что он извращенец. Потому что он знал, что лет через двадцать она будет еще в самом расцвете, а он превратится в дряхлого импотента. Потому что жизнь лишит ее пластмассовых бусиков и самодельных фенечек, и из милой девочки она превратится в обычную женщину. И, в конце концов, потому, что Соловьев просто не мог стать ее первым мужчиной. Он боялся, что тогда уже никогда не отпустит от себя этого ангела…
Александр думал, что после расставания с Оксаной ему станет легче. Но нет. Избавившись от мук совести, он окончательно избавился и от света в своей золотой клетке, и теперь здесь всегда было мерзко и неуютно. И надежды на просвет не было никакой. Не спасали ни книги, ни телевизор, ни рестораны. Александр более не испытывал ни положительных, ни отрицательных эмоций — все потеряло смысл. Ему стало наплевать на то, что будет завтра или через неделю. Потому что и завтра, и через неделю ничего не изменится. Он пошлет репортеров на съемки, получит порцию трепки от Красницкого и Ладыгина, «замочит» заказанную персону и возведет на престол того, кто за это заплатит. А одурманенные ложью люди будут все так же сидеть перед экранами телевизоров в надежде услышать хоть толику правды и в неведении принимая за нее чьи–то проплаченные сюжеты или заученные назубок комментарии… Все как обычно…
Иногда к нему в кабинет забегали люди. Кто–то требовал положенный по закону отпуск, кто–то строчил кляузы на коллег, а всякий молодняк заходил просто подмазаться и выторговать себе съемку поинтереснее. Все это тоже было обычным явлением, и Соловьев, действуя на автомате, отдавал какие–то приказы, чтобы поскорее избавиться от очередного визитера.
Когда к нему в кабинет зашел посетитель и принялся что–то громко кричать, Александр поначалу даже не обратил на это внимания. Пусть кричит. Какое ему до этого дело? Но гость не унимался, и тогда, подняв голову, Соловьев увидел перед собой Володьку, который размахивал руками и, судя по всему, был явно чем–то взволнован.
— А, это ты, — сказал Александр равнодушным голосом. — Я и сам тебя искал. Надо бы поговорить.
— Поговорить? Неужели? Я вас уже три дня разыскиваю, а вас все на месте не застать! Я пришел сообщить, что подаю заявление об уходе.
— А зачем?
— Что значит зачем? Вы подставили меня! В самый последний момент запретили программу. А потом в моем столе кто–то копался, украл все кассеты и папку с документами.
— Бумаги и записи изъяли по просьбе из Кремля. И программу запретили тоже оттуда. Какие ко мне претензии?
— Так вы знали, что кто–то рылся в моем столе?
— Да. Более того, я это и санкционировал. Собственно, об этом я и хотел поговорить. Конечно, мы должны были это с тобой согласовать, но совсем не было времени. Нужно было срочно закрывать вопрос, поэтому случилось то, что случилось. Согласен, история не слишком красивая, но…
— Не слишком красивая! — закричал Володька. — Да это ни в какие ворота не лезет! Я ухожу! Больше не могу находиться в этом гадюшнике.
— Иди, — равнодушно ответил Соловьев. — Думаешь, тебя будут насильно держать? На твое место найдется сотня желающих. Ты всего лишь один из многих.
